Но для судьи Корриво, которая сидела ближе и видела то, что оставалось незаметным для других, происходящее перестало быть состязанием и превратилось в эстафету. Они по очереди передавали друг другу груз, который им приходилось нести.
Судья Корриво знала, что они не питают любви друг к другу. Это было ясно с самого начала. Причем они не притворялись, нелюбовь была искренней. Таким образом, они заключили союз, который прекратил их вражду.
И у нее были основания опасаться, что из-за этого союза прекратится весь ее судебный процесс.
С нее было достаточно.
– Сегодняшнее заседание закончено, – объявила она. – Встречаемся завтра в восемь.
Зрители заворчали, недовольные столь ранним началом заседания.
– Пока воздух не раскалился, – пояснила судья Корриво.
В этом был определенный смысл, и когда поднялась она, поднялись и зрители, неохотно кивая в знак согласия.
– Джентльмены, – сказала она Гамашу и Залмановицу, – я бы хотела видеть вас в моем кабинете.
– Да, ваша честь, – ответили оба и слегка поклонились, когда она вышла.
– О господи, – сказал Залмановиц, усевшись наконец и отирая пот с лица. Он поднял голову и увидел, что Гамаш стоит рядом, ожидая его. – Прошу прощения. Я облажался.
– Возможно, это к лучшему, – сказал Гамаш.
– Верно. – Главный прокурор затолкал бумаги в портфель. – Несколько лет в тюрьме – тот самый отдых, который мне требуется. Я подумывал о каком-нибудь городке для пенсионеров в Аризоне, но тут я еще и переподготовку получу. Интересно, в местах заключения есть курсы по изучению языков? Всегда хотел выучить итальянский. – Он посмотрел на Гамаша. – Вы не видите иронии в том, что мы можем оказаться в тюрьме из-за Ганди?
Старший суперинтендант улыбнулся. Но улыбка была едва заметная и натянутая.
– Вы не сделали ничего противозаконного, – сказал он. – Это я совершил клятвопреступление.
– А я вам позволил. Я знал правду и не поймал вас на лжи. Это делает меня виновным в равной мере. Мы оба это понимаем. И боюсь, она тоже понимает. Может, детали ей неизвестны, но что-то она унюхала.
Залмановиц засунул в портфель оставшиеся бумаги, потом поднял голову и увидел, что Гамаш оглядывает пустой зал.
Впрочем, один человек там остался.
Жан Ги Бовуар поднял руку и неуверенно помахал Гамашу.
Он примчался во Дворец правосудия с новостями от Туссен. Но теперь, оказавшись там, он не знал, как продолжать.
Между Бовуаром и Гамашем зияла пропасть. А прежде была целая жизнь, в которой было место доверию, близким отношениям, дружбе.
И все рухнуло в пустоту из-за одного поступка. Простого поступка. Ухода Бовуара из зала суда. Когда он понял, что не в силах видеть, не в силах наблюдать, как Арман Гамаш предает все, во что он верил.
Гамаш шел прямо к намеченной цели. А Бовуар убежал.
– И вот вам, пожалуйста, – пробормотал Залмановиц. – Отступник.
Гамаш рассерженно проговорил:
– Жан Ги Бовуар стоял бок о бок со мной в таких ситуациях, какие вы и представить себе не можете.
– Но не сегодня.
Залмановиц знал: жестоко поворачивать нож в ране. Но он говорил правду. Не время для того, чтобы замалчивать неприятные факты. К тому же он устал, ему жарко, да и головомойки избежать не удастся.
Барри Залмановиц пребывал не в лучшем настроении.
– Джентльмены. – В открывшейся двери стоял секретарь суда. – Судья Корриво ждет вас.
Главный прокурор вздохнул, взял свой набитый бумагами портфель, еще раз отер лицо, засунул мокрый платок в карман и направился к двери. Виновный в ожидании приговора.
Но старший суперинтендант Гамаш не шелохнулся. Его словно тянуло в разные стороны: к Бовуару и судье Корриво.
Гамаш помедлил, потом сказал секретарю:
– Я буду с вами через минуту.
– Сейчас, месье, – потребовал секретарь.
– Через минуту, – повторил Гамаш. – S’il vous plait.
Он повернулся спиной к двери и подошел к Бовуару.
Барри Залмановиц остановился на пути к двери. В ожидании. Пытаясь игнорировать раздраженное выражение на лице секретаря.
«Да какого черта, – подумал он, опуская портфель на пол. – Хуже уже все равно быть не может».
Обвинение в неуважении к суду вдобавок ко всему. Еще пару месяцев к приговору. Шанс выучить причастия прошедшего времени в итальянском.
– Parlato, – пробормотал он, глядя, как Гамаш подходит к Бовуару. – Amato.[38]
«Да, – подумал Залмановиц. – Мне еще многому предстоит научиться».
– Patron, – произнес Бовуар. Бесцеремонно. По-деловому. Как любой другой агент, докладывающий начальнику.
Ничего необычного, повторял себе Бовуар. Не случилось ничего необычного. Ничего не изменилось.
– Жан Ги, – сказал Гамаш.
Арман видел лицо, такое знакомое, но в то же время он видел стену, которую возвел Жан Ги. Не каменную. Не деревянную. А из гладкого листового металла. Без опоры. Без единой заклепки или трещинки. Неприступную.
Бовуар теперь редко пользовался этим сооружением. Гамаш не видел этой стены уже несколько лет.
Он достаточно хорошо знал зятя, чтобы не предпринимать попыток разрушить эту стену. Она была неприступной. Но при этом не являлась защитой. Он знал, что для Бовуара это тюрьма. И внутри скрывается отличный человек. Скрывается не от Гамаша, а от себя самого.
