Судья Корриво откинулась на спинку кресла и посмотрела на двоих мужчин.
Последние несколько минут она провела в своем кабинете и, протерев подмышки холодной махровой салфеткой и плеснув водой в лицо, попыталась выработать стратегию.
Она решила, что останется в судейской мантии. Чтобы они не забыли, что перед ними не женщина. Даже не человек. А функция. Символ.
Правосудие.
К тому же мантия позволяла ей чувствовать себя сильной и защищенной. И скрыть пятна пота и воды, которая просочилась сквозь блузку.
Еще одна стратегия, которую она задействовала, в настоящий момент работала против нее.
Судья Корриво не предложила им сесть.
В ее кабинете имелся вентилятор, который, поворачиваясь, гнал теплый воздух, отчего мантия вздувалась и опадала. Это несколько принижало величественный образ, который судья хотела явить им.
Кроме того, когда вентилятор поворачивался в ее сторону, волосы жесткими прядками падали ей на глаза и попадали в рот и она была вынуждена постоянно убирать их.
Двое мужчин стояли почти неподвижно, их волосы лишь слегка шевелились, когда ветерок попадал на них.
Судья Корриво встала, выключила вентилятор, сняла мантию, провела пятерней по волосам и показала на два стула перед своим столом:
– Садитесь.
Они сели.
– Хорошо, – сказала она. – Здесь только мы втроем. Насколько мне известно, жучков в кабинете нет.
Она посмотрела на них, вопросительно подняв брови.
Они переглянулись и расправили плечи. Если жучки и были, то не по их вине.
– Хорошо. – Она сделала паузу.
Все язвительные речи, которые она заготовила, все умные аргументы, весь праведный гнев, вложенный в многозначительные слова, – все полетело в мусорную корзину, когда Барри Залмановиц и Арман Гамаш предстали перед ней.
Эти двое мужчин служили правосудию гораздо дольше, чем она. Служили своему делу. Служили своей совести. Нередко рискуя жизнью и платя высокую цену.
– Что происходит? – спросила судья Корриво, спокойно глядя им в глаза. Никто не ответил, и она добавила: – Мне вы можете сказать.
Воздух в комнате был тяжелый. Влажный, липкий, назойливый. Время текло неторопливо.
Залмановиц открыл рот, попытался сформировать губами слова, предложения, связно выразить мысли. Потом он посмотрел направо, на Гамаша.
И пожалел, что посмотрел. Своим инстинктивным движением он выдал что-то очень важное. Что-то такое, чего не могла не заметить эта проницательная судья.
Что бы ни происходило сейчас, идея принадлежала старшему суперинтенданту Гамашу.
Гамаш взглянул на свои руки, сложенные на коленях, и постарался собраться с мыслями. Существовало много способов вконец все испортить и, наверное, ни одного, чтобы все исправить.
Он не осмеливался посмотреть на свои часы, даже кинуть взгляд на небольшие бронзовые часы на судейском столе.
Но он чувствовал, как идет время. Представлял, как собираются в конференц-зале Квебекской полиции офицеры. Перед его мысленным взором возникали матрешки в Мирабели и их содержимое.
Возможно, они уже покинули склад, эти смешные маленькие игрушки с гнусной начинкой.
Едва прочитав то, что было написано на листке бумаги, которую дал ему Жан Ги, Гамаш понял: это то, ради чего они работали.
Заманивали картель в ловушку, побуждали его совершить одну большую, роковую ошибку.
– Более пятнадцати тысяч человек погибает в Канаде от незаконных наркотиков, – заговорил Гамаш, снова встретившись взглядом с судьей. Его голос звучал спокойно и ровно. Словно в запасе у него была вечность. – За год. Это данные десятилетней давности, и других у нас нет. Сейчас это число гораздо выше. У нас нет более свежей статистики, мы пытаемся получить хотя бы приблизительные данные, но мы наверняка знаем, что потребление опиоидов взлетело, словно ракета. Как и число смертей. Героин. Кокаин. Фентанил. И другие. Ничто не препятствует попаданию этих наркотиков на улицы. Они убивают в основном молодых людей. Я уже не говорю обо всех преступлениях, связанных с наркотиками.
Он едва заметно подался вперед и понизил голос, словно приглашая судью к доверительной беседе:
– Мы проиграли войну с наркотиками много лет назад и сейчас просто плывем по течению, поскольку не знаем, что еще можно сделать.
Глаза судьи Корриво расширились, совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы показать, насколько она потрясена приведенными цифрами. Но не его сообщением.
Она знала, что он прав. Они проиграли. Она видела это ежедневно, день за днем. На своей прежней работе. И сейчас, в судейском кресле. В коридорах Дворца правосудия. Колонны потерянных молодых людей, обвиняемых. И им еще повезло. Они остались живы. Пока.
По большей части они же были и жертвами. А те, кто должен был сидеть на скамье подсудимых, оставались на свободе, ели в дорогих ресторанах, возвращались в свои роскошные дома в респектабельных районах.
То, что сказал Гамаш, было справедливо и потрясало. Но…
– Какое это имеет отношение к делу об убийстве?
– Мы знаем, что за наркоторговлей стоит организованная преступность, – начал Гамаш.
– Картели, – вставил Залмановиц, чувствуя, что должен внести свой вклад.
– Спасибо, месье Залмановиц, – сказала судья Корриво.
