Две минуты спустя Карита уже сидела, прижавшись спиной к холодному столбу, и холод инея с травы на обочине дороги проникал сквозь джинсы. Клепаный ремень обернут вокруг столба, поверх ее груди и шеи, вокруг шеи же – рояльная струна в три оборота.
Карита посмотрела на часы (четыре минуты восьмого) и достала желтый плеер с наушниками на поролоне. Музыка должна заглушить все остальные звуки.
Пленка зашуршала; Карита смотрела на нее сквозь плексиглас.
Теперь Голод у нее в голове; она точно знала, что услышит в те одиннадцать минут и три секунды, что длится запись. Голод ведь записывает дорожку, а не песню.
Сначала слышался только слабый фоновый шум, потом – электрическое пощелкивание. За ним последовали несколько секунд, в течение которых ей казалось, что она слышит скрип и дыхание. Карита закрыла глаза и представила себе Голода.
Говорят, он живет где-то в сельской местности в Сконе и никогда не выходит из дома при свете дня. Карита была на нескольких его концертах, однако не знала, как он выглядит. Она представляла себе его на сцене. Белый, почти прозрачный, с обнаженным торсом, кровь течет с головы по рукам. Говорят, он слепой.
Голод подарил ей одиннадцать минут три секунды. Запись только для нее.
11.03.
Скоро папаша Йонни хлопнет входной дверью и направится к машине. Через десять минут задним ходом двинется по ведущей к гаражу дорожке. Потом проедет двадцать метров, после чего остановится на перекрестке. Из-за высокой живой изгороди в этом месте плохо видно дорогу, так что ему надо успокоиться, прежде чем выехать на главную улицу. На это уйдет еще минута.
Она дернулась, когда ударами вступил металлический бас – сначала медленно, потом в такт с ударами ее сердца, потом все быстрее и быстрее. Барабан и скрежет – словно цепи тащили по камням.
Слова были ее собственные. Слушать их в этой записи было неописуемо прекрасно.
И наконец – тот самый звук, фирменный звук Голода. Похоже на гитары, но вряд ли это гитары. Карита не понимала, а так и было задумано, чтобы никто не понял.
Вскоре звук был везде, кричал в ней. Словно буря отчаянных стонов, страх всего мира в одном-единственном отвратительном и великолепном реве, который поглотил ее собственный страх и смеялся над ним. Напоминал ей, что человеческие чувства абсолютно ничего не стоят.
С днем рождения, Карита, подумала она, видя, как отец Йонни открывает дверцу машины.
Самым старым частям Стокгольмского полицейского управления сто лет; здание представляет собой один из шведских образчиков имперского стиля, принятого тогда во всем мире для размещения законной власти. В настоящий момент эту власть представляли сержант Шварц и сержант Олунд, стоявшие у входа в управление и разговаривавшие еще с одним полицейским.
Заметив Хуртига, Шварц широко улыбнулся и объявил:
– Дело раскрыто.
Хуртиг остановился на лестнице:
– В смысле?
– Авария на мосту Лильехольмсбрун.
– Да? И что там?
– Такое уже случалось. В том числе дважды – в Нью-Йорке. В две тысячи втором и две тысячи седьмом.
– Человек попадал под машину?
Олунд, который лучше Шварца чувствовал людей, заметил, что Хуртиг не склонен к иронии. Однако Шварц продолжал:
– Да не. Один безбилетник выпал из самолета. Представь себе – из самой Африки летел только затем, чтобы грохнуться на Лильехольмсбрун. А на него же не приземляются. С него прыгают.
– Прыгают с моста Вестербрун, – заметил Олунд.
Хуртиг следом за ними вошел в здание; Шварц рассказал, что мост Лильехольмсбрун находится в зоне подлета к аэропорту Брумма. Мужчина, вероятно, прятался в отсеке шасси, и во время захода на посадку его выбросило из самолета.
– Он упал уже мертвым, – сказал Шварц. – Насколько я понял, в отсеках шасси бывает тепло всего час после старта, но потом становится невыносимо. Если бы он не замерз до смерти, то умер бы от нехватки кислорода.
Олунд рассказал, что погибший был гомосексуалистом из Нигерии и двумя годами раньше пытался получить вид на жительство в Швеции, но ему отказали. Миграционная служба не сочла гомосексуализм достаточным поводом для предоставления убежища.
– Учитывая, что в Нигерии гомосексуализм карается смертной казнью, – заметил Хуртиг, – человеку приходится выбирать между пожизненным целибатом и бегством из страны.
В каких-то частях мира гомосексуализм незаконен и наказывать голубых – в порядке вещей. В других местах – наоборот. На своей родине тот мужчина был Люцифером, так что на мост Лильехольмсбрун приземлился падший ангел.
– Я так понимаю, если ты мне понадобишься – ты у меня под рукой, – сухо констатировал Хуртиг и повернулся к Олунду. – А как там с убийством на Сальтшёбанан?
– Пока ничего нового. Но я сегодня подытожу материал, который у нас есть. Посмотрю, не пропустили ли мы чего-нибудь.
