Когда они расходились по кабинетам, на стойку дежурного в полицейском управлении лег уплотненный «стеганый» конверт. Это привело к тому, что через двадцать минут Хуртиг пересмотрел материалы предварительного следствия по делу о смерти Фабиана Модина.
Кариту Хальгрен из Моргунговы доставили к Иво Андричу по частям. Ее голова оказалась отделена от тела двухмиллиметровой рояльной струной и «Мерседесом» в двести лошадиных сил.
Одежду и принадлежавшие девочке вещи – футболку, джинсы, два ремня в заклепках и, наконец, плеер с кассетой и наушниками – отправили техникам; позже они попадут на стол Йенсу Хуртигу.
Андрич почти закончил отчет о вчерашнем
На этот раз вскрытие прошло легче. В желудке – ничего, кроме простокваши и мюсли. Иво взял несколько проб крови и тканей. Их поместят в летучий парафин, который затвердеет в кубик, сохранив ткани. Остатки проб отправятся в биобанк, где будут храниться более двадцати лет.
Как грустно, подумал он. Пробы станут старше, а девочка – уже нет.
Нельзя, чтобы человек умирал молодым. Такое не может быть Господней волей.
Иво потянул «молнию» мешка поменьше – того, где была голова.
–
Закончив, он вымыл руки и прошел в кабинет. На столе лежал десяток фотографий: обрывки дневниковых записей. Красной шариковой ручкой на разлинованном листе.
В конверте, лежавшем на столе Хуртига, был бумажник убитого Фабиана Модина. Все как будто на месте: водительские права, кредитная карточка, две сотенные банкноты и горсть мелочи. Значит, тут не рядовой грабеж.
– Что думаешь? – спросил Олунд.
– Отправитель не указан. Почтовый штемпель – Стокгольм – Орста. Может, кто-то нашел бумажник и по какой-то причине захотел остаться анонимным. Возможно, этот человек знает, что Фабиан Модин мертв, и не хочет оказаться замешанным.
– Или это сам преступник. Угрызения совести после…
– Человек, который двенадцать раз втыкает нож в другого человека, не страдает от угрызений совести. Скорее, кто-то решил поиграть с нами. Я хочу как следует изучить материал, а ты тем временем проверь, можно ли установить, откуда отправили письмо.
Олунд забрал свою папку и оставил Хуртига одного.
У полиции имелись: свидетель, сообщивший о буйной подростковой компании в поезде, в котором произошло убийство, список людей, купивших смс-билеты на тот поезд, и список зарегистрированных пользователей магнитных карточек. Все эти имена пришлось вычеркнуть после допроса.
Одни отрицательные результаты, подумал Хуртиг. Свидетелей нет.
На камерах видеонаблюдения – ничего, и, несмотря на огромные лужи крови, техники не обнаружили ни единого отпечатка подошвы.
Кроме Фабиана Модина и убийцы – или убийц, – в вагоне не было никого; по словам свидетеля, буйные подростки вышли на предпоследней станции, но неизвестно, зачем: чтобы отправиться по домам или чтобы зайти в другой вагон. Так что списывать их со счетов пока нельзя.
Их еще не идентифицировали; в настоящее время местная полиция пыталась установить личности пятерых молодых людей, из которых четверо были иммигрантами.
Хуртиг прочитал в показаниях свидетеля:
Никто ничего не знал, и письмо без отправителя стало последним в этом ряду неудач.
Тупик.
Но пока Биллинг не управляет транспортным потоком, это полоса Олунда.
Короткий стук в дверь.
– Письмо могли отправить из любого места Стокгольма, – сообщил Олунд. – Или Готланда.
– Готланда?
– Да, девица, с которой я разговаривал, сказала, что почту доставляют в Стокгольм, здесь ее сортируют и отправляют назад. Если какой-нибудь житель Висбю захочет поздравить своего соседа с Рождеством, открытка проделает путь почти в пятьдесят миль.
Вот тебе и сокращение расходов, подумал Хуртиг.
– Я отправил конверт на анализ, – сказал Олунд уже от двери. – Нам остается только ждать.
Хуртиг подумал о лаконичной манере Олунда. Не то чтобы с Жанетт Чильберг было что-то не так, но ее ревнивое желание вечно знать все обо всем иногда напрягало Хуртига.
Самому Хуртигу надо было подумать о Салеме, Кунгсгордене, Треллеборге, Робертсфорсе, Осло, Иматре и финской Карелии, а также многочисленных пригородах Стокгольма.
И вот теперь – Моргунгова, поселок в Упланде.
Хуртига приводило в недоумение вот что: никто из близкого окружения молодых людей не знал, ни кто записывает на кассеты музыку, которую слушали погибшие, ни как они получили эти кассеты.
