– Звонили из пансионата, – сказал Исаак. – Ингу умер.
Молодая официантка принесла суп, но ее улыбка осталась без ответа.
– Застрелился, – продолжил Исаак. – Возле запруды, позади санатория. Видимо, улучил момент и сбежал ночью.
По телу пополз холод; Айман услышала, что Исаак плачет.
– Это просто ужасно, – прошептала она.
– Какое горе, что я не успел съездить к нему. Если бы я съездил… И с Марией то же самое. Два самоубийства за такое короткое время.
– Не думай так, – попыталась утешить его Айман. – Это ни к чему.
– Нет, я знаю… – Его голос зазвучал тверже. – Ингу хоронят в пятницу, я был бы очень благодарен, если бы ты приехала на похороны.
У Айман чуть отлегло от сердца.
– В пятницу?
– Да. Ингу родом из Сконе, и в церкви на Бьере есть семейная могила. Насколько я знаю, живых родственников не осталось, но тамошний священник все устроил. Недалеко от церкви есть маленькая гостиница. Приедут Эдит и Пол, может, и Ванья. Я спрошу Йенса, не хочет ли он тоже поехать.
Исаак явно уже решил, что я поеду, подумала Айман – и тут почувствовала, что мальчик в животе проснулся. Там, внизу, напряглось и раздулось.
Айман в одиночестве шагала по аллее обнаженных черных деревьев, думая об Ингу.
Художник, как Исаак. После кровоизлияния в мозг почти впал в детство. В его картинах всегда чувствовалась религиозность, и его работу поддерживала группа христиан.
Сворачивая на Нюторгсгатан, Айман решила взять отгул и отдохнуть от шестичасового дежурства в запасниках Королевской библиотеки. Она закажет авиабилет до Энгельхольма уже сегодня вечером.
А на похороны наденет белое покрывало. То, которое она выбрала бы, будь у нее возможность присутствовать, когда предавали земле ее брата.
Дни и ночи пролетали, сливаясь воедино, и ему уже трудно было определить, какой сегодня день недели. Но он помнил, что помыл окна. Мыть окна в ноябре – это отвратительно.
Он прошел на кухню, открыл банку кока-колы. Новое болеутоляющее помогло. Зубная боль прошла, так что надо просто продолжать жить, как обычно.
Пускай зубы гниют, если хотят. Он может попросить кого-нибудь выбить их и поставит вместо них протезы. Эйстейн наверняка подсобит ему более чем с удовольствием.
Он, Симон, не уподобится своему папаше, который ноет по пустякам; нет, он пройдет сквозь самые тяжкие муки, не жалуясь.
Отец, который не может противостоять боли, не сможет понять и боль другого. Ни физическую, ни душевную.
Симон сел на диван. Приготовил новую дозу; на этот раз понадобилось почти десять минут, чтобы найти вену на руке. Ему требовалось все больше времени на укол, и иногда он боролся с искушением воткнуть шприц прямо в шею.
Потом он как будто провалился в дыру, в свою внутреннюю дыру, где он неуязвим.
Он увидел перед собой Голода.
Свет лился сверху на стоящую на сцене высокую фигуру с длинными черными волосами и обнаженным бесполым телом, таким белым, что оно ослепляло зрителя.
Симон чувствовал страх и восхищение – поровну.
Йенс Хуртиг, как обычно, перерабатывал. Этому он научился у Жанетт Чильберг, которая подняла понятие «сверхурочная работа» на новый уровень. Он услышал, как кто-то возится с ксероксом в коридоре. Наверное, Олунд. Тоже любит перерабатывать, хотя сегодня у него был немного усталый вид; а вот Шварц вечно норовит улизнуть, как только представится возможность.
Телефонный разговор с Исааком оказался тяжелее, чем ожидал Хуртиг, и задавать чисто полицейские вопросы было трудно. Исаак знал, что Мария писала и слушала музыку, как многие подростки в «Лилии», но ничего нового не сообщил. Он, конечно, видел ее в наушниках и с кассетным плеером, но ничего не знал о музыке, которую она слушает, кроме того, что эта музыка немного необычная. Чуждая ему.
Хуртиг подумал про Айман Черникову. Его давно уже никто так не восхищал. С тех пор как умерла сестра, он редко переживал подобное и за неимением лучшего определения мог бы назвать себя асексуальным.
Мысли переключились с Айман Черниковой на ее кассеты, перешли к Карите Хальгрен из Моргунговы и наконец – к ее маме, которая понятия не имела, что написано на футболке ее дочери, и тем более – что означает эта надпись.
Она была просто сломленная, страдающая мама.
Эпидемия, подумал Хуртиг и полистал подготовленные Шварцем распечатки. Исследование об эпидемиях самоубийств, которым дали толчок произведения культуры.
Первый случай относился к литературе, и о нем рассказала ему Айман Черникова.
Роман Гёте «Страдания молодого Вертера», написанный в 1774 году, спровоцировал волну самоубийств среди молодых людей, отождествивших себя с несчастным главным героем.
Роман породил понятие, которым стали обозначать эпидемии самоубийств такого типа. Некоторые ученые говорят об «эффекте Вертера».
Особенно хорошо освещена связь между музыкой и самоубийствами.
