– Комбинацию психопатии, нарциссизма и макиавеллизма.
Когда Эмилия Свенссон ушла, у Хуртига появилось неприятнейшее чувство в желудке. Теперь Ингу – жертва убийства, а убийство хуже, чем самоубийство.
Ненависть – это трудно.
Когда имеешь дело с самоубийством, то знаешь, кто убийца, и родственники редко ненавидят самоубийцу. Иное дело – отвращение к самому деянию. Это ему было хорошо известно. Надо рассказать Исааку.
Хуртиг просмотрел почту и среди спама обнаружил письмо от Жанетт Чильберг, своей находящейся в отпуске начальницы.
В последний раз она писала довольно давно; сейчас Жанетт сообщала, что мерзнет во фьорде со своим сыном Юханом, подумывает купить дом в Испании и уволиться окончательно. Хуртиг сомневался в серьезности ее намерений; он написал короткий ответ: предложил увидеться как-нибудь за кофе или пивом, когда она вернется в Стокгольм.
Хуртигу ее не хватало; он спрашивал себя, насколько хорошими друзьями они успели стать до того, как она ушла в отпуск. Неужели друзьями их сделала только работа?
Он выключил компьютер, и тут с коммутатора сообщили, что его спрашивает какая-то девочка по имени Ванья.
– У вас есть время или попросить ее перезвонить завтра? Рабочий день официально уже закончился.
Хуртиг посмотрел на часы. Пятнадцать минут шестого.
– Соедините, – попросил он; ему было интересно, чего она хочет.
В трубке щелкнуло, и Хуртиг услышал гул транспорта. Потом быстрое дыхание Ваньи.
– Йенс? – Она как будто запыхалась, и Хуртиг предположил, что она идет по улице.
– Да, я. Как дела?
Ванья глубоко вздохнула, а потом из нее полились слова. Она рассказала, что не далее как вчера виделась с неким человеком по имени Симон. Всего за несколько часов до возвращения в гостиницу.
– Я думаю, Голод – это он, – сказала Ванья.
Симон, подумал Хуртиг. Это имя всплывало среди результатов, когда он искал в интернете Голода.
Хуртиг нашел ручку, вынул из принтера лист бумаги и стал записывать. В отличие от их утреннего разговора, сейчас он официально был полицейским, а не частным лицом или знакомым.
– Симон живет на Фолькунгагатан, и я сейчас иду к нему.
– Почему? Ты же едва его знаешь, и…
– Мы переспали, и, по-моему, я влюбилась, – перебила Ванья. Хуртиг не знал, как объяснить словами зарождающееся в нем чувство холодного страха.
– Симон рассказывал о своем детстве, – продолжала девочка; ее невинность пугала Хуртига. – Он говорил, что его родители были ужасно религиозными и что он ненавидит своего отца.
Все встает на свои места. Часто самое важное оказывается у тебя прямо перед носом.
Ванья и Симон были на берегу. Сразу после этого там оказался труп.
Все сходится.
Кассеты и бандероли, и еще чёртова куча скрытых посланий. Ногти, волосы, водительские права. Что, если человек, который посылает кассеты склонным к самоубийству подросткам, и убийца Густафсона и Модина – один и тот же человек?
Надо добраться до Симона.
Но подозрение, что Ванья сейчас идет на встречу с убийцей, было еще таким слабым, что не стоило облекать его в слова. Хуртиг не хотел пугать Ванью.
Он может ошибаться.
Но может и оказаться прав, и тогда последствия его колебаний будут весьма ощутимыми.
– Зачем тебе встречаться с ним?
– Затем, что я не хочу, чтобы он сделал запись для меня. Не хочу умирать. Я передумала, и по-честному – это благодаря вам и тому, что вы рассказали про свою сестру.
– И ты сейчас идешь к нему домой? Можешь дать адрес?
– Он живет в оранжевом доме в начале Фолькунгагатан. На двери написано «Сандстрём».
Ванья замолчала, и Хуртиг услышал, как она с кем-то здоровается.
– Мне пора, – сказала она, и через секунду разговор прервался.
Хольгер Сандстрём, подумал Хуртиг.
Рейс задержали на несколько часов из-за сильного ветра в Сконе, и когда Айман приехала домой, уже успело стемнеть.
Она уже собралась отпереть входную дверь, как из соседской квартиры послышался шум. Звон разбитого стекла, которому предшествовал глухой удар; Айман подошла к окну, чтобы посмотреть, что происходит.
На какое-то мгновение ей показалось, что в прихожей кто-то шевелится. Краем глаза Айман заметила тень на стене, и у нее появилось дурное предчувствие.
Почему-то она подумала про Бегемота и снова поспешила к своей двери. Едва войдя в прихожую, она позвала кота.
Обычно он сидел там на полу или на подоконнике в кухне, дожидаясь ее, но сейчас его не было, и Айман пошла дальше, не сняв обуви.
Кота не было ни в кухне, ни в спальне.
Когда его не оказалось ни в гостиной, ни в туалете, ни в кабинете, Айман охватил страх.
Что я за дура, оставила его одного, подумала она, и тут из шкафа в прихожей донеслось приглушенное мяуканье.
Дверь была приоткрыта, и Айман открыла шкаф.
На верхней полке лежал Бегемот, пристально глядя на нее единственным желтым глазом.
Это был он – и все же не он.
Покормив кота и распаковав сумку, Айман прошла в гостиную и села к биноклю. Ей было одиноко.
Сегодня суббота, на улице внизу множество народа.
