– Нет, не я. Убийство, в отличие от самоубийства, контрпродуктивно. Самоубийство эффективно, потому что оно заразно. Убийство пугает, из-за него люди боятся смерти, тогда как самоубийства замалчиваются, их классифицируют как несчастные случаи или психические заболевания. На самом деле самоубийство – это не что иное, как намеренное искоренение жизни. Чистое презрение к жизни. Распространи эту мысль среди как можно большего числа людей – и дальше она будет распространяться сама. Если ты посмотришь на эти самоубийства менее предвзято, то обнаружишь, что у всех, кто слушал кассеты, были схожие убеждения.
– Какие?
– Понимание, что человек предназначен для чего-то большего, чем жить. – Симон лег на диван.
– Что ты делал в прошлую пятницу?
– Был в Энгельхольме. Мы играли в клубе, который называется «Кристиан Тиран».
Это соответствовало тому, что говорила Ванья, и Хуртиг подивился честности Симона.
– И вы оставались там всю ночь? Где вы спали?
– Это хоть к чему-нибудь имеет отношение?
– Мне просто интересно.
– Я спал на берегу.
– Кто-нибудь может это подтвердить?
Симон поразмыслил, провел пальцами по длинным волосам, и кривая улыбка вернулась.
– Ванья вполне сойдет. Она была со мной на берегу. Ты бы лучше с ней поговорил.
Несмотря на прямые ответы, исполняющий обязанности комиссара полиции Йенс Хуртиг не мог окончательно исключить Симона Сандстрёма из списка подозреваемых в убийстве, но человек Йенс Хуртиг – мог. Юнец, развалившийся на диване, конечно, оказывал негативное влияние на иных запутавшихся подростков, но это не делало его преступником. И все же Хуртиг должен был забрать Симона в Крунуберг на допрос. Но по подозрению не в убийстве, а в распространении наркотиков.
– Ладно. Будем надеяться, что она скоро объявится. – Хуртиг сделал паузу и отвернулся.
В ту же минуту Симон рванулся с дивана и перевернул расколотый столик.
На какую-то секунду Хуртига охватил паралич бездействия; он увидел, как Симон выбегает в прихожую. Бросившись следом, Хуртиг споткнулся о столик и беспомощно растянулся на полу.
– Проклятье! – завопил он. В руки воткнулись осколки.
В открытую настежь входную дверь было видно, что Симон уже на балконе.
Шварц, услышав шум, выскочил из ванной, и Хуртиг приказал догнать Симона. Черт, черт, черт, думал он, счищая осколки с рук и хватаясь за телефон.
Звонок в центральную диспетчерскую. Наряд полиции и оснащенная рацией машина уже в пути.
Через пять минут из внешнего коридора послышался голос Олунда; встречая его у входной двери, Хуртиг понял: что-то пошло не так.
Чудовищно не так.
Симон знал, что это конец. Хотел, чтобы это был конец. Выхода нет, путь назад закрыт, а наступать – невозможно. Он знал, что совершил, и ни в чем не раскаивался.
Он был всего лишь инструментом.
Он слишком устал, чтобы сдаться, он не в состоянии объяснять им, в чем дело.
Разве они поймут?
Как рассказать про голод человеку, который всегда ел досыта? Каково это – приходить домой из школы в грязной одежде и со сломанным мизинцем. С плечами, черными от синяков.
В иные дни – с изорванными учебниками и собачьим дерьмом в волосах.
Гогот вокруг.
Двенадцать лет одинокого молчания в школьной столовой, каждое движение челюстей эхом отзывается внутри головы, и только глоток тепловатого молока согревает то, что у тебя внутри.
Симон помнил, каким холодным бывал снег, когда идешь домой в одних носках, потому что кто-то сжег твои ботинки. Из-за гравия приходилось идти по обочине, и ноги делались белыми, почти прозрачными от холода.
Симон помнил, как он хотел рассказать о происходящем. Он жалел их, и именно поэтому его били.
Но это не была вина его мучителей. Они не знали лучшего, и к тому же их так учили – травить самого слабого в стае.
Симон рано понял, что тем, кто причиняет ему боль, тоже приходится несладко.
По пятницам им приходилось с довольным видом улыбаться, пока родители поливали дерьмом соседей, жаловались на начальство и покупали билеты спринт-лотереи, чтобы сбежать из того мира, где они жили. Дорогая куртка или поездка в спортивный лагерь в Целль-ам-Зее не могли скрыть их боли, и потому эти несчастные набрасывались на него.
Он закрывал глаза и принимал удары.
Он прощал этих угреватых подростков еще до того, как их кулаки падали на его ноющие от боли плечи.
И как объяснить, что пустота внутри у того, кто не знает нужды, на световые годы больше, чем голод того, кто имеет мало, но живет надеждой завоевать мир?
Сейчас он самым доходчивым образом продемонстрирует им, что тот, кто превратил себя в животное, избежит муки быть человеком.
Симон босиком кинулся к двери, ведущей на лестничную клетку, обернулся, увидел, что один из полицейских бежит за ним. Он перевернул коляску, велосипед, оставленную кем-то садовую мебель, и полицейский громко выругался у него за спиной.
– Симон, остановись! – прокричал он. – Мы хотим только поговорить с тобой!
По агрессивным ноткам в его голосе Симон понял, что легавый хочет не только поговорить.
Он открыл дверь и выбежал на лестничную клетку.
