– Я пытался написать их лица по памяти – хотел, чтобы портрет тех, кого я ненавижу, был настоящим, а не таким, словно они сошли с фотографии.
Я чувствую, что не могу больше. Слова и фразы из прошлого приходят ко мне незваными, и в глазах мутится. Я не знал, какие мысли – мои собственные, а какие уже выражены при помощи типографской краски и распространились среди миллионов человек.
Я хочу быть уникальным, но я не уникален.
Я хочу быть гомосексуалистом, но я не гомосексуалист.
Я хочу быть самым знаменитым художником в мире, но я не самый знаменитый художник в мире.
Я хочу быть кем-то, кем не являюсь, но я не могу действовать, как кто-то другой: только как я сам.
Йенс возводит глаза к потолку, пытается сфокусировать взгляд, и я понимаю, что у него галлюцинации. Его опьянение обращено внутрь и служит ничтожной саморефлексии, тогда как мое – пленительно и направляет к действию. Я беру чужие впечатления и присваиваю их. Когда я достаю револьвер, у Хуртига апатичный вид.
Хаос и ясность, думаю я. Мне жаль, что я не могу заглянуть к нему в мозги.
Над нами – голос Голода. Как он полон жизни! Он – сама жизнь.
Я подаю Йенсу толстый «стеганый» конверт.
– Открой его.
Йенс шарит в конверте одной рукой и наконец достает свои водительские права.
Он жмурится, и я понимаю, что он пытается одолеть опьянение, но доза слишком велика. Две тысячи микрограммов – это не шутка.
Он от этого не умрет, но его ни в малейшей степени не должно заботить, умрет он или нет.
Он беззвучно шевелит губами, как вытащенная на берег рыба, и я вижу, что они складывают короткое, смехотворное слово «почему».
Осталось семь минут записи.
Мы с Эйстейном дома одни, а мама и папа – со Старейшинами, чинно обсуждают то, что должно быть сделано. Это займет целый вечер, и мы должны сидеть тихо.
Мы едим бутерброды, запивая их теплым шоколадом, а потом я увожу Эйстейна из комнаты. Мы крадемся в темноте и играем, будто мы – русские шпионы и нас не должна схватить полиция; Эйстейн принимает игру настолько всерьез, что начинает плакать, и мне приходится утешать его. Мы идем к молитвенному дому.
Светятся окна, несколько машин припаркованы у входа, я узнаю «Вольво» папы Симона и шикарную «Волгу» Фабиана Модина и говорю Эйстейну, что заведу себе такую, когда разбогатею, как тролль. Даже служебный автомобиль майора Юнга здесь, у него странный номер – желтые цифры на черном фоне.
Лестница позади дома ведет в подвал, а дверь легко открыть, надо только знать нужный трюк. Мы прокрадываемся внутрь, закрываем за собой дверь и поднимаемся туда, где проходят службы.
Там пусто, но до нас доносятся голоса взрослых.
– Когда Иисус послал своих учеников возвестить Царство Божье, он дал им силу над всеми прочими, – говорит Фабиан Модин. – И это та сила, к которой мы должны прибегнуть.
Еще пять минут записи.
Я спрашиваю себя, какую цель мы с братом преследовали своим искусством.
Настоящее искусство творит само себя, его так просто не опишешь словами.
Это как рассказать, кто есть человек.
Вот это я. Вот это – мой брат. Вот это – мы.
Вот это сформировало нас. Вот это – корни тех людей, которыми мы стали.
