Я вижу, что он хочет убить меня голыми руками.
Что он ненавидит меня.
Уже скоро.
Осталась еще минута.
Машину еще раз тряхнуло, и Ванья предположила, что они направляются на Сёдертельевэген.
Где-то рядом завыли полицейские сирены, Эйстейн сбросил скорость, и Ванья подумала – не открыть ли заднюю дверцу, не выброситься ли на дорогу?
Но она не успела. Машины проехали мимо, и Эйстейн прибавил газу.
Машина внезапно свернула направо, потом налево и снова направо; Ванья перестала понимать, где они, и закрыла глаза.
Наконец машина остановилась, Эйстейн заглушил мотор, и стало тихо.
Потом он открыл заднюю дверцу и потянул кожаную куртку к себе. Страшно гримасничая, он схватился за живот, и пару секунд казалось, что его сейчас вырвет. Он оперся о дверцу машины и несколько секунд глубоко дышал, после чего надел куртку. Бледный, он посмотрел на Ванью.
Она так и лежала на заднем сиденье, не осмеливаясь шевельнуться. Снаружи было темно, в салон задувал холодный ветер. Ванья слышала, как где-то идут машины – в отдалении и как будто выше; у нее было ощущение, что они с Эйстейном спустились в яму и где-то поблизости вода.
Эйстейн протянул ей плеер и наушники.
Прозвучал резкий предупреждающий сигнал.
Машины наверху замедлили ход, остановились, двигатели замолчали.
И тут Ванья поняла, что сейчас произойдет. И где она находится. Именно здесь Эйстейн записал этот звук на ее кассету.
Брат и сестра в последний раз смотрели друг на друга.
– Откуда ты знаешь, когда…
– Я уточнял расписание, – сказал он. – Корабль скоро пойдет.
Ритуал длится несколько часов, и Эйстейн засыпает, положив голову мне на колени. Я слышу, как папа молится в соседней комнате. Он громко читает Евангелие от Марка, снова и снова пятый стих пятой главы.
«Всегда, ночью и днем, в горах и гробах кричал он и бился о камни…»
Когда мы остаемся одни в темноте, я бужу Эйстейна, и мы выползаем из-под стола.
Полная луна заливает светом молитвенный зал, и я вижу, что скатерть в крови. Когда я провожу по ней рукой, то нахожу волосы и сломанный ноготь.
Я прошу Йенса подняться. Он слушается, хотя у него получается неуклюже.
Вскоре он уже стоит возле стола. Ухватился за ручку кресла, костяшки побелели – пытается удержать равновесие.
Его хватка ослабевает, и я поднимаю револьвер.
– Палач всегда просит у осужденного прощения перед казнью. Будь милосерден ко мне, Йенс.
Когда гремит выстрел, я вижу в его глазах что-то новое.
Кажется, это облегчение.
Олунд припарковался возле скалодрома, и они быстро вылезли из машины.
Три полицейские машины подкрепления стояли рядом, все еще с включенными сиренами.
– Ты останешься в машине, – сказала Жанетт, поворачиваясь к Иво и требовательно глядя на него.
Иво послушался; он увидел, как Жанетт с Олундом исчезают в метели по направлению к зданию из красного кирпича.
Еще одна машина с заносом влетела на парковку. Это был Шварц, и Иво понял, что он услышал, как Жанетт вызывала подкрепление.
Шварц побежал за остальными, и у Иво появилось дурное предчувствие. Его опасения подтвердились, когда он услышал выстрел. Приглушенный каменными стенами и метелью.
Три тени двигались за завесой снегопада вдоль стены. Первая – Иво показалось, что это Шварц, – вдруг бросилась бежать.
– Нет! – это Жанетт.
Ничего нет хуже, чем бессилие зрителя. Какое-то время патологоанатом поразмышлял, не послать ли к чёрту все инструкции, а потом вылез и побежал за товарищами.
И тут послышался еще один выстрел.
Первая пуля попала в левую руку; от выстрела Хуртиг дернулся и потерял равновесие. Он схватился за кресло, ощущая под рукой мягкую теплую ткань.
Он сделал это, подумал Хуртиг.
Отсутствие боли изумило его. Попадание пули ощущалось просто как довольно сильный удар по руке.
Из динамиков несся рев Голода. Музыка звучала, как сталелитейный завод.
Вторая пуля вошла в бедро, и Хуртиг упал на колени. Мускулы не слушались, и он оперся о пол здоровой рукой.
