Джинни резко оборачивается и смотрит ей в глаза чуть дольше, чем принято.
– На несколько дней. Потом уедет в Аравию. Раз уж вам так интересно. – Все сестринское тепло исчезает из ее голоса. – Я сама застегну.
Как они выдержат еще несколько дней? К тому же приближается последняя неделя августа. Уолтер должен вернуться в Англию. И они планировали позвонить в полицию. Или Джинни не верит, что Уолтер заявится сюда в любой момент? Она как будто вовсе отказывается думать обо всем остальном.
Время утекает, как песок сквозь пальцы. Близится смена времен года. Орды белых бабочек сменились злыми осами. Воздух в конце августа теплый, как кровь, но уже не жаркий; небо вымученно-синее. А на рассвете Рита чувствует, как в оконные щели начинает просачиваться запах осени, кисловато-сладкий, как бурые пятна на бочках опавших яблок. Рита тоскует по морю.
– В разговорах с Уолтером не упоминайте приезд Дона. – Джинни старается говорить непринужденно. – Давайте не будем устраивать скандал.
Рита смотрит на распустившийся край старого персидского ковра, и ей кажется, что она сама тоже потихоньку рассыпается.
– Что сказать Мардж? – тихо спрашивает она, не поднимая взгляда.
– Просто скажите, что приехал старый друг семьи.
Как будто она в это поверит. Мардж – настоящая ищейка. Рита бросает взгляд на неубранную постель Джинни, на перекрученные простыни и представляет, как домработница подносит их к носу и принюхивается.
– Лучше и ей сказать, чтобы ни о чем не говорила Уолтеру, – быстро добавляет Джинни.
– Вряд ли она меня послушает. – Мардж считает себя на целый разряд, а то и на класс выше Риты в семейной иерархии.
– Что ж, в ближайшие дни связаться с Уолтером будет сложно. Из-за всех этих дел с шахтой. Он ведь сам вам так сказал по телефону?
Рита кивает. Почему-то она не очень верит словам Уолтера. Вполне возможно, что он все же планирует позвонить – или вообще приехать без предупреждения прямиком с самолета, – чтобы застать их врасплох, поймать на горячем.
– В любом случае Мардж вряд ли может рассказать Уолтеру про Дона и умолчать о такой незначительной детали, как ребенок, верно? – Джинни присаживается на краешек кровати и надевает на тонкое запястье браслет-манжету со стразами. – Либо все, либо ничего.
То же самое касается и ее записей. Теперь все лето исчезло из сводок, превратилось в зияющую дыру в том месте, где не осталось правды. Только история, которую сочинила Джинни: выдуманная семья в сказочных лесах Аркадии.
– Мардж полюбила эту малышку, Рита. Она оказалась добрее, чем я думала.
В этом Рита тоже сомневается, подозревая, что Мардж просто приятно быть в числе посвященных в тайну. Приятно обладать властью. Молчание затягивается.
– Послушайте, Рита, я знаю, что вы не одобряете Дона.
Рита не находит в себе сил возразить, хотя она не в том положении, чтобы одобрять что-то или не одобрять. Джинни отворачивается к зеркалу и приподнимает подбородок, осматривая свое отражение.
– И как бы я хотела, чтобы Гера перестала так его ненавидеть. Это ужасно неловко, учитывая, как тепло к ней относится Дон. – Она поправляет браслет на запястье, потом бросает на Риту резкий взгляд, как будто возражая в ответ на невысказанное осуждение. – Жизнь не черно-белая. Все не так, как кажется в юности.
Рита едва заметно кивает. Она бы никогда не стала изменять мужу. Это такая же непреложная истина, как то, что она никогда не станет низкорослой и никогда не разлюбит папоротники.
Кажется, у нее все на лице написано, потому что глаза Джинни наполняются слезами, которые грозят размазать тушь и стрелки.
– Поймите, это не значит, что я стала меньше любить своих детей. Как раз наоборот на самом деле. Я наконец снова чувствую себя нормальной матерью, а не какой-то… не какой-то унылой черной тучей. – Она ловко ловит слезинку кончиком пальца. – После всего, что произошло, неужели я не заслужила нескольких жалких крох радости? Ответьте мне, Рита.
Сложный философский вопрос. От ответа ее спасает приглушенный звук выстрела, раздавшийся снаружи.
ВСЕГО НЕСКОЛЬКО СЕКУНД назад олень был жив. Близость смерти – на расстоянии одного вздоха, одного выстрела – отзывается резкой волной тошноты. Я засовываю палец в теплую дыру в боку молодого оленя и тут же отдергиваю руку. Что я наделала?
Дон, наблюдающий за мной, начинает смеяться:
– Браво. Твоя первая добыча. Теперь попробуй на вкус.
Я качаю головой. Тедди стоит рядом со мной, обхватив мою ногу, ища утешения, и очень старается не расплакаться.
– Значит, тебе слабо, да, Гера? Я так и думал.
Я кладу палец в рот и обсасываю. На языке вкус крови, медных монеток и чего-то еще. Силы, думаю я. Моей силы.
– Теперь жизненная сила этого оленя перешла в тебя. Прекрасное чувство, правда? – Безо всякого предупреждения Дон кидается ко мне и прижимает меня к своей голой груди. Мое лицо утыкается в его сосок и жесткие волосы. Мне неприятно.
Он с неохотой отпускает меня, когда я отстраняюсь. Его кожа липнет к моей. Я не могу отвести взгляд от оленя. Меня снова поражает неумолимость мгновения: только что ты был жив, а через секунду уже труп.
