– О, прошу прощения. – Акцент такой отточенный, что им можно резать стекло. Короткая натянутая улыбка, открывающая идеально ровный ряд виниров. У нее нервные бледно-голубые глаза, как у гончей. – Мне нужна Сильви Брум. Я не перепутала адрес?
У меня только один вариант.
– Хелен? – выдавливаю я, стараясь не показывать, как мне хочется скинуть ее с лестницы.
– Так это
– Обычно я выгляжу не так. – Она не смеется. – Энни сегодня у отца. Но, как я уже сказала по телефону, я бы предпочла, чтобы вы не разговаривали с ней лично, если можно.
– Я хотела поговорить с вами.
– О. – Я бледнею. – Что ж, проходите. Прошу прощения за беспорядок. Утро выдалось не из легких.
Я боюсь, как бы ее шпильки не попортили скандинавские деревянные полы Вэл, но мне не хватает смелости попросить Хелен разуться. Все равно она, скорее всего, откажется.
– Надеюсь, вы не против, что я заглянула. Просто оказалась в этом районе, – говорит Хелен, и мы обе знаем, что она врет.
Скорее можно встретить белого медведя в тропиках, чем таких, как она, по этому адресу. Хелен решила выяснить, как живет девочка, которой ее драгоценный сынок умудрился заделать ребенка. Ее взгляд не упускает ничего, как сканер в аэропорту. Забирается в каждый уголок крошечной квартирки, останавливается на новеньких тенях и помадах, рассыпанных на журнальном столике, – я еще не успела их разобрать, так что они больше похожи на добычу магазинного вора. Грязная тарелка. Брошенные носки Энни. Бледно-розовые стены, комнатные растения и белые диванчики ситуацию не спасают.
– Я арендую квартиру у подруги, – ни с того ни с сего поясняю я.
Хелен хмурится, насколько позволяет ботокс.
– Вы разошлись с мужем?
Это не вопрос. Она заранее навела справки.
– В июне. Остались друзьями.
Хелен приподнимает уголок губ, как будто знает, что я слукавила.
– Энни проводит время у нас обоих по очереди, – пускаюсь в излишние подробности я. – Стив, мой муж, сейчас живет в нашем семейном доме. Это в нескольких остановках отсюда. – От мысли о нашем милом домике с бирюзовой кухней, о стенах, впитавших рождественские посиделки и вечеринки в честь дня рождения Энни, мой голос становится тоньше. – Пока мы не решим, что делать дальше.
Что-то меняется в лице Хелен.
– Что? Дом должен достаться вам. Дом всегда остается у жены, – заявляет она не с сочувствием, а так, будто это вопрос банального здравого смысла. Я невольно проникаюсь к ней чуть большим расположением. – Это он должен жить в муниципальной квартире, а не вы.
– Это не муниципальное жилье. Большинство квартир здесь в частной собственности, – говорю я, презирая себя за то, что опускаюсь до ее снобизма. Я бросаю взгляд на ее левую руку, но она настолько унизана украшениями, что обручального кольца не разглядеть. – Вы замужем, Хелен?
– Была. За отцом Эллиота, – отвечает она, напирая на слово «отец», будто желая привлечь внимание к незамужнему статусу Энни. – Но он умер несколько лет назад. – Ее лицо не выдает никаких эмоций.
Вдова. Этого я не ожидала. Она больше похожа на обиженную разведенку.
– Сожалею о вашей утрате.
Хелен подается мне навстречу, пристально глядя мне в глаза.
– Эллиот – это все, что у меня осталось, Сильви. Вы понимаете?
– Энни тоже мой единственный ребенок. – Она на несколько секунд задумывается над моими словами, и ее лицо немного смягчается. – Я могу предложить вам что-нибудь попить? Чаю? Воды?
– Нет, спасибо. Это не займет много времени.
Звучит угрожающе. Я прохожу на кухню, спиной чувствуя ее присутствие, эту колючую женскую энергию, это самодовольство, порожденное самоотречением и жестким самоконтролем. Ее парфюм в духе восьмидесятых, перегруженный тяжелыми, дымными нотками, тоже тянется за нами, как вызванный гормонами прилив дурного настроения. Я открываю балконные двери, надеясь незаметно разбавить его.
– Садитесь, пожалуйста.
Хелен убирает со стула мятое кухонное полотенце и медлит, прежде чем сесть, будто перед ней пыльное сиденье на Северной линии метро.
Мы изучаем друг друга, словно устроив безмолвную уклончивую перепалку через стол. Я знаю, что она рассматривает меня так же внимательно, как я ее. Яркий солнечный свет сразу выдает, что Хелен делала подтяжку лица (шрамы аккуратно спрятаны за ушами) и, скорее всего, шеи (это уже моя догадка, основанная на опыте). Нос у нее неестественно курносый – такие выходят только из-под скальпеля пластического хирурга. Ринопластика относительно неплохая – я за свою карьеру на всякое насмотрелась, мне есть с чем сравнить, – но мне очень хочется сказать ей, что с филлерами в губах она переборщила. Тут справилась бы и хорошая помада того же оттенка, как слизистая у нее во рту. «Лаура Мерсье», наверное, подошла бы.
