– Пойдем, Тедди. Пойдем отсюда. – Я сжимаю его горячую ладошку.
– Постой. – Дон наклоняется к убитому животному, окунает палец в рану и размазывает липкое по моему лбу. – Вот так. Кровавая метка для маленькой охотницы. – Он хмурится, как будто что-то не дает ему покоя. – В этих чертовых деревьях трудно кого-нибудь подстрелить. – Сам Дон еще ни разу не подбил ничего живого. – И стреляла ты не в голову, как какой-нибудь дилетант. Вон, во рту недожеванная трава. Видишь? Пуля застала оленя врасплох. Кто тебя научил?
– Никто, – честно отвечаю я.
– Да у тебя талант.
От любого другого я восприняла бы это как комплимент. Я разворачиваюсь и убегаю, утаскивая Тедди за собой, подальше от крови и удивленно распахнутых черных глаз оленя.
В ванной я стираю кровавую метку, снова и снова тру ее салфеткой, пока бумага не расползается. Я набираю в ванну обжигающе горячую воду, от которой на бедрах остается красная полоса, и начинаю плакать, думая о молодом олене, о том, что где-то, наверное, бродит его мать. Может, она все видела и потом вернется, будет тыкаться в него носом, пытаясь поднять его на ноги. И я ненавижу себя за то, что спустила курок – Дон дышал мне в спину, Дон прошипел: «Давай!» – и оборвала жизнь этого оленя. Я вспоминаю, как ружье ударило меня в плечо после выстрела, как меня охватило чувство неправильности происходящего, и думаю, что лучше бы на месте невинного животного оказался сам Дон.
– Гера? С тобой все в порядке? – Большая Рита стучится в запертую дверь ванной.
– Я застрелила оленя. Ненавижу себя.
Ошеломленное молчание. Может, она тоже представляет себе изящного оленя, лежащего на боку с вываленным наружу языком. Может, она тоже меня ненавидит. Однажды Рита нашла птенчика на террасе нашего лондонского дома, отнесла его к себе в комнату, сделала ему гнездышко в обувной коробке и по ночам вставала каждые два часа, чтобы по кусочкам скармливать ему червячка. Здесь, в Фокскоте, она снимает наши волосы с расчесок и оставляет спутанные комочки на улице, чтобы птицы могли унести их к себе в гнезда.
– Мне так жаль, – тихонько произносит Рита в конце концов, как будто безо всяких слов понимает, что смерть оленя отняла что-то драгоценное и у меня самой.
Когда я возвращаюсь в спальню, розовая и вареная после горячей ванны, Большая Рита уже ждет меня – сидит на ковре, скрестив ноги. Перед ней стоит, поблескивая, террариум.
– Я подумала, вдруг ты согласишься взять на себя заботу о нем до конца лета. Поухаживать за Дот, Этель и остальными. Я постоянно занята с малышкой. – Она улыбается, как будто говорит о какой-то мелочи, хотя я знаю, что это очень важно. – Ты прекрасно умеешь заботиться, Гера.
Нужно поблагодарить ее. Но язык не поворачивается.
– Ты не хочешь?
– Это самое дорогое, что у тебя есть.
– Я тебе доверяю, Гера.
Никто мне не доверяет. Я мечтала об этом стеклянном ящичке с растениями с того самого момента, как Большая Рита появилась в Лондоне, источая аромат моря, распаковала свои блузки, книжки и, наконец, к нашему с Тедди изумлению, этот террариум с растениями – у них даже были имена! Я вспоминаю истории, которые она рассказывала нам на ночь, про корабли, которые отправляются на другой конец света, чтобы привезти экзотические растения из джунглей в серый Лондон. Раньше никому не удавалось привезти их живыми.
– Я буду беречь его, клянусь жизнью. – Я тянусь к Рите, чтобы обнять ее. В ее руках мягко и безопасно – совсем не так, как с Доном.
– Что ж, давай выберем, куда его поставить. Им нужен солнечный свет, но не слишком яркий. Не слишком прямой. Но и не слишком слабый. У тебя окна выходят на восток, это хорошо. – Она подтаскивает столик поближе к окну и к моей кровати и ставит террариум на него. – Та-дам! Идеально. Теперь ты сможешь смотреть на него перед сном, Гера. Я обожала так делать в детстве. Всматривалась в него, пока растения не начинали расплываться перед глазами, и забывала все плохое.
В эту ночь я лежу на боку и смотрю на террариум. Но когда перед глазами начинает расплываться, все плохое никуда не исчезает. Вместо этого я вижу оленя, который бежит через папоротники, потом подпрыгивает и летит, выгнув спину, вытянув ноги, навстречу невидимой угрозе, скрытой за стеклом. А когда я принюхиваюсь к своим пальцам, то все еще чувствую запах крови.
– ЛЮБИМЫЕ ЗАПАХИ? – спрашивает Кэрри, возвращая планшет с записями в изножье кровати. Я подозреваю, что медсестра просто пытается подбодрить меня, потому что я чувствую себя чертовски беспомощной, а она зашла в палату как раз в тот момент, когда я рассказывала об этом маме (как на сеансе у психолога – со временем привыкаешь к беседам в формате монолога). – Цветы? Ее духи. Или, может, ваши? Не поймите меня неправильно, Сильви, но от вас всегда чудесно пахнет.
Я смеюсь.
– Не сегодня. Утром пришлось побегать. Но спасибо. – Я запоминаю, что нужно будет купить флакончик моих духов – легкого свежего аромата от «Джо Малон» – Кэрри в подарок. Ей нравятся бесплатные пробники, которые я таскаю ей и другим медсестрам в попытке хоть как-то их отблагодарить.
