В зеркале заднего вида уже не разглядеть просвет. Изогнутые нижние ветви царапают стекла. Меня охватывает сперва легкая паническая дрожь, а потом благоговейный трепет.
Лес монументален. В нем чувствуешь себя маленьким. Потерянным. Сбоку от дороги борозды – шрамы старых шахт. Туристические указатели, указывающие дорогу к пещерам. Пазлвуд[10]. Куча погнутых рельсов.
Это не уютная волшебная поляна, не сверкающий дендропарк, про который мама рассказывала мне в детстве. О нет. Это намного более мрачное и дикое место. Этот лес не заботился о моем выживании. И я невольно задумываюсь, не проложил ли он в глубине моего детского мозга какие-то нейронные связи, вроде прожилок в листке. Я еду и представляю, как они постепенно оживают. Мне почему-то нравится эта идея. И в то же время она пугает меня до чертиков.
Вряд ли это место сильно изменилось с семидесятых годов. Мир вокруг – да, но не лес. Время здесь становится нелинейным, замыкается в круг. Я думаю о трупе в лесу, о котором писали в газетах. Может, включать маме звуки леса все-таки не лучшая идея. С другой стороны, может, как раз наоборот, маме нужна именно такая внутренняя встряска. Пусть даже пока что встряска случилась только со мной.
Мы останавливаемся на парковке. С ветвей срываются стайки перепуганных птиц.
– Ты хотела обратиться к корням? – говорю я, выбираясь из машины, и указываю на толстые корни ближайшего дерева, пряча волнение за шуткой.
Энни смеется. На фоне зелени ее волосы кажутся красными, как ягоды кизила. Мы идем по лесу, выбирая «подходящее место», чтобы сделать запись для мамы. Все вокруг поражает меня. Огромный старый тис.
Желтый гриб, растущий из ствола дерева, будто ухо великана. Грязь, истоптанная копытцами диких кабанов. Земля цветом напоминает густой бронзер и оставляет пятна на моих белых кроссовках. Я представляю, какой культурный слой скрыт у меня под ногами: гильзы от пуль браконьеров, кухонный нож с криминальным прошлым, скелет младенца, которому повезло меньше, чем мне. В этом лесу может скрываться что угодно.
– Здесь, – говорю я, потому что дальше идти не хочется. – А потом поедем искать, где можно выпить чашечку чая и съесть тортик.
– Ш-ш. Ни звука. Один. Два. – Энни повыше поднимает телефон. Она так надеется на эту затею, что я предпочитаю держать свой пессимизм при себе. Шансов мало. – Записываю.
Поначалу нет ничего. Примерно с минуту наши уши привыкают. Энни слушает восторженно, как на тех видео в «Ютубе», где глухие впервые слышат звуки. Стук дятла. Треск веточек. Шелест листьев, похожий на шорох бумаги. Я пытаюсь представить, как эти звуки проникают в океанические глубины маминого мозга, пробуждают синапсы, наполняя их когнитивным свечением. Все это вдруг кажется крайне маловероятным, и я впадаю в уныние.
На пути обратно к машине Энни поворачивается ко мне. Ее глаза сияют.
– Разве ты не рада, что твоя биологическая мать все же тебя родила? Даже несмотря на то, что она сделала?
Я понимаю, что она задает этот вопрос неспроста. Так она хочет оправдать свое собственное решение. Но я могу ответить только правду.
– Ну да. Иначе не было бы тебя, да и мне не довелось бы побывать даже атомом, крутящимся во вселенной, и это было бы отстойно.
– Я тоже рада, – говорит она, и я сжимаю ее руку.
Кафе «У Кейси» – это единственная чайная в Хоксвелле, деревеньке, название которой я помню из газетных вырезок. Окна этого маленького, слегка обшарпанного заведения с выцветшим полосатым навесом выходят на деревенский клуб и мощеную площадь. За круглыми столиками никого нет, кроме одной старушки, которая сидит у окна с рифленым стеклом и греет руки о металлический чайник. Она ветхая, седая и до странности неподвижная, как будто умерла прямо на стуле несколько часов назад, но никто до сих пор не заметил. Мы садимся за соседний столик – в темную глубину зала заходить не хочется. Энни хихикает, рассматривая меню.
– Господи, что такое кекс с салом?
– По сути, сахар и жир. Никаких тебе тостов с битым авокадо, Энни. Смотри, сконы. С ними не ошибешься. Давай их закажем.
Старушка за соседним столиком щурится на нас с подозрением. Не дождавшись официантки, я подхожу к занавеске из бусин, за которой скрывается вход на кухню.
– Здравствуйте?
Привлекательная дама лет шестидесяти с небольшим выскакивает из кухни, отряхивая ладони о черный фартук, красиво облегающий ее изгибы и украшенный вышитым именем «Кейси». Прежде чем бусины со звоном схлопываются, снова закрывая дверной проем, я успеваю заметить, что кухня почему-то увешана постерами старых кинофильмов. Женщина старательно записывает наш заказ в блокнотик и перечитывает мне с легким рычащим акцентом. Я говорю, что все верно – простые сконы, без ягод, именно так, со сливками, да, – и не понимаю, что такого сложного в нашем заказе. Потом я оборачиваюсь к нашему столу.
И вздрагиваю. Старушка сжимает руку Энни в своей. Та в ужасе вжалась в спинку стула. Я спешу к ней:
– Все в порядке?
Взгляд Энни кричит: «Спаси меня!»
