– Прости. – Я начинаю плакать и беспрерывно извиняться, но слезы не смоют копоть со стекла и привкус гари с языка, не превратят меня в хорошую девочку. Теперь она точно от нас уйдет.
– Гера. – Она отстраняется, держа меня за плечи. Ее пальцы вжимаются в мои мерзкие пухлые руки. – Ты думаешь, что Дот с Этель погибнут от легкого дымка? Они не настолько хилые. А копоть ототрем тряпочкой с уксусом. Эй, посмотри на меня. – Я медленно поднимаю взгляд, осмелившись поверить, что все будет хорошо. – Зачем, Гера? Зачем ты подожгла веточки? – спрашивает она, как будто это важнее, чем все остальное. Важнее, чем сам костер.
Но я не знаю, как объяснить желание, которое появилось у меня этой ночью, когда я услышала, как мама с Доном ругаются, и продолжило расти утром, когда я увидела синяк на мамином лице. А потом это желание стало сильнее меня.
– Ты ведь могла устроить настоящий пожар. Спалить весь дом. – Рита умолкает. В ее глазах мелькает испуганное выражение. – Ты этого хотела?
– Нет. – Я смотрю на пустой стакан, лежащий на коврике. Капли пролитой воды поблескивают на ворсинках, как бусинки, и мне хочется собрать их на нитку и подарить Большой Рите, чтобы все исправить.
Она говорит:
– Ты уверена?
И от ее тона я сама начинаю сомневаться, поэтому ничего не говорю.
– А в Лондоне? – Ее голос звучит странно и хрипло. – Это ты устроила пожар, Гера? – Взгляд ее больших песочно-карих глаз скользит по моему лицу.
Я подумываю соврать, но ведь это Большая Рита. Поэтому я шепчу:
– Я думала, что все уже погасло.
Она делает резкий вдох. Птицы на деревьях за открытым окном начинают трещать, и этот звук похож на медленные аплодисменты, которые все ускоряются с каждой секундой. Через некоторое время Рита говорит:
– То, что ты сказала мне, очень серьезно. Меня это тревожит.
– Я больше так не буду. – Кажется, она мне тоже не верит.
– Расскажи мне, что случилось. В ту ночь в Лондоне.
Я поджимаю губы. На языке скопилось слишком много чувств. У них разный вкус, но у всех плохой.
– Ты расскажешь маме?
Между ее бровями появляется неуверенная складочка.
– Я должна.
– Не надо, Большая Рита. Пожалуйста.
– Просто расскажи, что случилось.
Я вдруг чувствую, что говорить правду проще, чем врать. Как будто, если я все расскажу, мои тревоги перепрыгнут с меня на Большую Риту, как вши.
– Все спали, и… и я прокралась на первый этаж, чтобы чем-нибудь перекусить.
Она почти улыбается:
– Ясно.
– Эти круглые розовые вафли. Я только ради них спустилась. Хотела съесть их одна в темноте.
Рита кивает, как будто это ей и так известно.
– Как ты разожгла огонь?
Этот вопрос вонзается в меня как игла. Я вздрагиваю всем телом.
– Я просто прижала краешек шторы к лампочке, чтобы посмотреть, что будет. И тут же затушила тлеющие нитки пальцами.
Она наклоняет голову набок и смотрит на меня сосредоточенно, как на кроссворды в газете.
– Было больно, наверное?
– Зато я перестала чувствовать все остальное. Для этого я и… – Я осекаюсь. Не могу договорить. – Потом я пошла спать.
Большая Рита терпеливо ждет продолжения. Теперь я слышу стук дятла. Он механический, как будто птица сидит за печатной машинкой и записывает мои показания.
– Мне казалось, я отодвинула занавеску подальше и погасила лампу, – искренне объясняю я. – Но, видимо, нет, потому что потом я почуяла запах дыма. Поэтому я побежала к тебе в комнату и разбудила тебя.
Когда я встряхнула Большую Риту за плечи, она за одну секунду сбросила с себя сон. Я еще никогда не видела, чтобы человек так быстро перемещался. Она бросилась в спальню Тедди, закинула его к себе на плечо, потом схватила меня за руку, и мы побежали за мамой, которая спала этажом ниже и ничего не соображала от таблеток. Большой Рите, по сути, пришлось тащить на себе и ее. Сомневаюсь, что кто-то из нас выжил бы, если бы не она. Обычно людям за такое дают медали. А Риту сослали в Фокскот.
– Какие чувства ты хотела заглушить? – не унимается она.
Ее вопрос подбирается слишком близко к опасной зоне. Я боюсь, что если отвечу, то снова это почувствую, так что просто сжимаю губы и чувствую вкус розовых вафель на языке.
Большая Рита садится, обхватив колени руками:
– Когда мне было шесть лет, мои родители погибли в аварии у меня на глазах.
– Это ужасно грустно. – Меня охватывает облегчение от того, что больше не нужно говорить о себе.
– Но я много лет не помнила, как это произошло, хотя это было при мне. – Ее лицо становится печальным, будто она разом постарела на миллион лет. – На самом деле я только сегодня полностью вспомнила, как все было. – Ее голос надламывается, и Рита откашливается, чтобы скрыть это. По ее лицу, словно блик по воде, пробегает незнакомое мне выражение. – Ты единственная, кому я об этом рассказала, Гера. И, знаешь, мне стало намного легче.
Я глажу ее по руке, радуясь, что она чувствует себя лучше. Может, мне тоже станет лучше, если я расскажу ей, что увидела в окно своей спальни, когда акушерка спускалась по ступенькам крыльца с малышкой на руках.
