На улице уже идет дождь. С неба падают крупные капли, пахнущие мокрой землей. Мардж, несмотря на свои годы, решительно шагает по улице, делая вид, что не замечает меня. Через пару минут мы доходим до небольших домиков, стоящих в ряд, покрытых грязной галечной штукатуркой, приунывших под дождем. Мардж останавливается рядом с самым ветхим из них. У окна висят грязные сети. Я замечаю мужской велосипед, стоящий у стены. Мардж шарит рукой в сумке в поисках ключа.
– Вам тут делать нечего.
– Вообще-то… – Но я не могу это произнести. Моя привычка все отрицать пронизала меня насквозь, как годовые кольца – ствол дерева.
– Вот-вот. Я так и думала, – с торжеством в голосе говорит Мардж. – Такие, как вы, всегда себя выдают. Вы все просто детишки, заигравшиеся в копов.
Но что-то мечется у меня внутри. Я думаю про Стива, вспоминаю годы нашей совместной жизни и как он повторял: «Ты теперь Брум. Не оскверняй Энни своим прошлым». Не порть аппетит друзьям за ужином. Ладно, последнюю фразу он не говорил. Но вполне мог бы сказать. Я вспоминаю о газетных вырезках, которые хранила моя мать. И меня переполняет новая решимость.
– Я просто пытаюсь узнать, что случилось тем летом.
– О, так вы всего-то на сорок лет опоздали! У вас что, настоящих преступлений не осталось? – Мардж втыкает ключ в замок. – У нас за шесть месяцев три ограбления. И никого не арестовали!
– Мардж, я правда дочь Риты. Приемная.
– Приемная, значит? – То ли у нее в голове все складывается воедино, то ли мне только кажется. Мардж снова прищуривается. – Не из репортеров?
Над нами пролетает стая гусей.
– Я визажистка.
Мардж пренебрежительно фыркает:
– А я тогда принцесса Маргарет.
– Я сейчас в отпуске. – Я улыбаюсь, пытаясь расположить ее к себе. – Но у меня в машине на всякий случай всегда лежит коробочка накладных ресниц разной длины. Хотите, покажу? А в сумочке у меня несколько новеньких тестеров губной помады. Вот, смотрите. Совершенно новые. Я их не открывала. – Я вытаскиваю из кармана одну из них, упакованную в приятный серебристый ретрофутляр. – Хотите?
– Решили пустить в ход взятки? – Она жадно смотрит на помаду.
– Вам подойдет такой оттенок. Будет оттенять цвет глаз.
– Ладно, заходите. Не споткнитесь о коробки. – Мардж выхватывает у меня помаду, захлопывает за нами дверь и визгливо кричит куда-то вглубь маленького темного дома: – Фингерс! Ставь чайник. У нас гости.
ВЕЧЕР, ПРОВЕДЕННЫЙ С РОББИ, возвращается к Рите вспышками, пробегающими по бедрам, по низу живота. Тело все еще поет, несмотря на ужасное зрелище, представшее перед ней на полу гостиной. Если бы террариум погиб в начале дня, она бы рассыпалась на осколки вслед за ним. Но теперь? Рита будто закрыта от всей остальной вселенной мягкой перьевой подушкой.
Она успела немного успокоиться, пока купала Тедди и укладывала его в постель. (Довольно сложно расстраиваться, когда он изображает пукающие звуки мокрой мочалкой.) Дон просто мелочный и жестокий человек. Ничего больше. Никчемный человечишка. Рита выскажет ему все как есть, как только увидит. Непременно. Ему придется уехать. Она скажет Джинни: либо он, либо я. Всему есть предел.
Рита прижимается носом к прохладному оконному стеклу в холле, щурясь в просветы между листьями плюща. Интересно, куда запропастился Дон. Наверное, возвращается обратно из паба в сумерках, напившись эля. Или пристает к какой-нибудь местной девчонке возле барной стойки. Будь он проклят.
Она наклоняется к плинтусу, чтобы взять берцы Робби – те самые, с которых все началось, – с легким волнением вытягивает ногу в носке и медленно проталкивает ее в мягкое кожаное нутро.
– Спасибо, что согласилась сходить со мной, Большая Рита, – говорит Гера, наблюдая за тем, как она завязывает шнурки. – Когда я найду животное, которое подстрелила, мне станет легче. Я сразу же лягу спать, обещаю.
– Не волнуйся. Мы его найдем, – шепчет Рита, опасаясь потревожить Джинни и малышку, которые дремлют на втором этаже. Ей не хочется снова выходить на улицу. Она бы лучше осталась, занялась спасением растений из террариума, убрала бы из них все осколки, как блох из шерсти любимого питомца. И еще она надеется, что подбитый олень умер и ей не придется собственноручно избавлять бедное животное от страданий. – Пойдем.
На улице ночное небо красиво как никогда: бархат, освещенный полной луной в бледно-золотой короне. По земле начинает тянуться дымка. И лес никогда еще не казался ей таким волшебным и добрым, словно святилище: не куча деревьев разных видов, а древнее существо, наделенное разумом, чувствами и душой. Она мысленно одергивает себя и улыбается. Куда подевалась прежняя Рита? Ей бы сейчас вглядываться в тени, ощущать чье-то присутствие, бояться острых зубов, снова и снова слышать звук удара родительской машины о дерево. Она внутренне содрогается, как бывает в те странные моменты, когда одна версия тебя сменяется другой и ты вырастаешь не постепенно, а за один неожиданный плавный прыжок, вроде тех, какими астронавты передвигаются по Луне.
