– Она постоянно все путает. – Фингерс излишне театрально покручивает пальцем у виска, и от этого все происходящее начинает казаться еще более диким. Он протягивает мне тарелку с угощением. – Хотите еще печенья с инжиром?
Я качаю головой, не в силах отвести взгляд от старушки, сидящей в кресле с цветастой обивкой. Она вертит в руках помаду в серебристом футляре, рассматривая ее дальнозоркими глазами, и бормочет:
– Если подумать, похоже на пулю.
Фингерс рядом с ней напрягается и издает сдавленный смешок.
– Я вышла замуж за такого же мужчину, как Армстронг, – небрежным тоном продолжает Мардж. Она снимает крышечку с помады и нюхает ее. – Ублюдок. Жил двойной жизнью, и плевать ему было на всех, кто от этого страдал. Пахнет и правда роскошно.
– Кто это сделал? – спрашиваю я, пытаясь представить заголовки газетных статей. Перед глазами встает фотография измученного Уолтера Харрингтона, спешащего к своей машине из здания суда. – Кто застрелил Армстронга, Мардж?
К моему изумлению, она начинает хихикать. Фингерс выглядит так, будто готов в любой момент схватить подушку и придушить свою подопечную. У меня в голове проносится жуткая мысль: это сделал он.
Потом еще одна: никто не знает, где я нахожусь. Здесь плохо ловит сеть. Я толком не помню, где припарковала машину. Эта душная комната туманит мой разум, увлекая в далекий семьдесят первый всем своим видом: зеленый ковер с завитками, отклеивающиеся обои цвета лошадиных зубов. Картонные коробки, выстроенные рядами вдоль стен, и мешки, наполовину заполненные мусором, придают захламленному дому еще более печальный вид: это признаки близящегося переезда в дом престарелых. «Я не поеду», – упрямо заявила Мардж, и я почувствовала укол жалости, понимая, что ей все равно придется это сделать, и зная, как тяжело разбирать воспоминания и распихивать их по коробкам. В конце концов, воспоминания в доме намного важнее столов и стульев.
Я вздрагиваю, когда Фингерс касается моего плеча, и чувствую запах его кожи – острый, почти звериный. Так, наверное, пахнет какой-нибудь старый барсук.
– Я провожу вас к выходу, Сильви.
– Спасибо. – Я с облегчением хватаю сумочку.
Кэролайн права. Зря я сюда приехала. Что я творю?
Мне бы сидеть с Энни, гуглить подержанные коляски и обсуждать дурацкие имена, которые дают своим детям знаменитости, а не совать нос в прошлое, разглядывая творившиеся там ужасы.
– Но… но ведь это дочка Большой Риты. Большая Рита, помнишь, Фингерс? Ты когда-то был безумно в нее влюблен. – Мардж подмигивает. – Ах ты, негодник, любитель подсматривать.
Сероватое лицо Фингерса вспыхивает. Дождь с новой силой начинает хлестать по окнам гостиной. Мардж кивком указывает на меня:
– А вот ваша мать умела хранить секреты.
А то я не знала.
– Большое сердце. – Еще глоток шерри. Алкоголь развязывает ей язык. – И ноги! Господи, эти ноги. Ну и наделали же они шуму.
Фингерс снова пытается подтолкнуть меня к выходу, но я не двигаюсь с места, почуяв какую-то другую историю, скрытую, как подводное течение.
– В каком смысле наделали шуму?
– Отпечаток ее ботинка остался на щеке Дона.
Господи. Получается, мама была в числе подозреваемых? Неудивительно, что она не хотела об этом говорить. Потом мне в голову приходит новое предположение, о котором я и подумать не могла всего несколько секунд назад: вдруг мама его и застрелила?
– Старуха живет прошлым. – Фингерс наклоняется к моему уху. Его дыхание влажное, как почва. – Но ничего толком не помнит, все путает.
Мардж закатывает глаза, поворачивается ко мне и продолжает заговорщическим тоном:
– Не обращайте внимания. У него никого, кроме меня, не осталось. Когда у тебя нет своей семьи, как у нас с ним, невольно начинаешь искать таких же, как ты сам. Ты ведь всегда боялся меня потерять, правда, мой маленький Зеленый человечек?
Фингерс стоит понурившись, с каким-то смиренным мальчишеским видом. Он не просто соцработник, а она – не просто пациентка, начинаю понимать я. Здесь есть что-то еще. Мардж поглаживает его по руке – материнский жест и в то же время проявление власти.
– Успокойся, а то оставлю без ужина, – тихонько бормочет она.
И на несколько секунд он застывает на месте, покачиваясь, будто дерево, пристыженный и молчаливый.
– Так вот, скажу без обиняков, – говорит Мардж, поворачиваясь ко мне и продолжая разговор про Армстронга. – Его волновал только прибор, висевший у него между ног. И он отнимал шансы у этой крохи.
– У ребенка Джо? – осторожно уточняю я, уверенная, что всем слышно, как у меня стучит сердце. Моя крошечная детская сущность легко проскальзывает в разговор, как шелк по стеклу.
– Да. – Мардж смотрит на меня, озадаченно нахмурившись, словно пытается разгадать то ли меня, то ли мои слова. Ее взгляд мутнеет, затуманенный старостью.
«Бросила меня и ушла». Я не могу через это перешагнуть. Но спросить все же нужно:
– Вы… вы не помните ее фамилию?
– Зачем вам это? – Фингерс оживает и предостерегающе смотрит на Мардж широко раскрытыми глазами.
