Склон был очень крутым, а после того как по нему месяцами скатывали огромные бревна, поверхность его представляла слякотную жижу. Хсин-оук понимал, что у-си очень опасно вести слона по такой ненадежной почве. Но Мак-Кей-такином уже овладела агония нетерпения, и, будучи начальником, он одержал верх. Против собственной воли старшина вызвал одного из своих людей, молодого погонщика, который приходился ему племянником, сына сестры. Опасности предстоящего мероприятия были совершенно очевидны, и хсин-оук знал, что любой другой погонщик откажется, прикажи он вести слона вниз по склону. Но племянник – это другое дело. “Спускайся, – велел ему старшина. – Но будь осторожен, и если что, сразу поворачивай обратно”.
Спуск по склону прошел нормально, но едва бревно высвободилось, как юный погонщик поскользнулся и оказался прямо на пути катящегося двухтонного бревна. И произошло неизбежное: бревно раздавило его. Когда его поднимали, на теле не было открытых ран, но все кости были раздроблены, буквально размолоты.
Так случилось, что этого юного у-си очень любили и товарищи, и его подопечная, ласковая и добродушная слониха по имени Шве Доук. Она уже несколько лет служила этому юноше.
Те, кто хорошо знает слонов, утверждают, что они могут испытывать самые разные чувства – гнев, удовольствие, ревность, печаль. Шве Доук была абсолютно безутешна, потеряв своего погонщика. Не меньше горевал и хсин-оук, почти убитый собственным чувством вины и угрызениями совести.
Но худшее ждало впереди. Тем вечером, когда тело было подготовлено к похоронам, хсин-оук принес традиционное письмо освобождения Мак-Кей-такину и попросил его подписать.
К тому моменту Мак-Кей-такин был уже не совсем в здравом рассудке. Он осушил бутылку виски, и вдобавок лихорадка вернулась. Мольбы старшины не произвели на него никакого впечатления. Он попросту не понимал, чего тот от него хочет.
Напрасно хсин-оук объяснял, что погребение нельзя откладывать, что тело не сохранится, что человек должен получить освобождение перед последними обрядами. Он просил, он умолял, в отчаянии он даже попытался взобраться по лестнице и ворваться в таи комиссара. Но Мак-Кей увидел, что тот приближается, и вышел на террасу со стаканом в одной руке и тяжелым охотничьим ружьем в другой. Разрядив магазин в небо, он проорал: “Ради всего святого, можешь ты оставить меня в покое хотя бы на один вечер?”
Хсин-оук сдался и решил продолжить похороны. Тело покойного было предано земле, когда уже сгущалась темнота.
Я, как всегда, остановился на ночь в хижине старшины. Мы перекусили, а потом я вышел на улицу выкурить чируту. Обычно в это время в лагере людно и шумно: из кухни доносится громыхание жестяных мисок и металлических кастрюль, темноту пронзают яркие огоньки, где около своих хижин сидят у-си, смакуя последнюю сигару и дожевывая последнюю порцию бетеля. Но тут я, к своему изумлению, увидел, что вокруг ни души, я не слышал ничего, кроме пения лягушек, уханья сов и хлопанья крыльев гигантских ночных бабочек в джунглях. Отсутствовал и самый привычный и успокаивающий из звуков лагеря, звон слоновьих колокольчиков. Видимо, едва успев утрамбовать землю на могиле погибшего, остальные у-си сбежали из лагеря, прихватив с собой своих слонов.
Единственным слоном в окрестностях лагеря осталась Шве Доук, слониха погибшего парня. После случившегося хсин-оук принял на себя заботы об осиротевшем животном. Он сказал, что слониха нервничала, беспокойно переминалась, часто хлопая ушами и втягивая воздух кончиком хобота. В этом не было ничего необычного или неожиданного, поскольку слон, помимо всего прочего, существо привычек и рутины. Столь явные перемены, как отсутствие старого погонщика, могут вывести из равновесия даже самого миролюбивого слона, а это опасно.
Потому на всякий случай хсин-оук решил не пускать Шве Доук пастись ночью, как было заведено. Вместо этого он отвел ее на поляну в полумиле от лагеря и принес ей огромную кучу сочных ветвей с верхушек деревьев. Затем он накрепко привязал ее между двух громадных, прочно стоящих деревьев. Чтобы быть вдвойне уверенным, что путы надежны, он взял не обычные легкие цепи, которыми слонов привязывают на ночь, а воспользовался тяжелыми железными кандалами, которые применяют при транспортировке бревен. Это, сказал он, предосторожность.
– Предосторожность против чего? – удивился я.
К тому моменту глаза его помутнели от опиума. Искоса взглянув на меня, он ответил мягко и уклончиво:
– Просто предосторожность.