Картины бы с него писать, патриотического толка, думал Романов, смотря на Макса. Он выглядел как герой детских книг — невысокий, но складный, широкоплечий. Очки в тонкой металлической оправе только добавляли ему солидности. Не смущаясь, он откровенно рисовался перед зрителями. И всегда было именно так, как сегодня, везде каждый знал его в лицо и называл Максимом Юрьевичем. И всю жизнь он был расчетлив, собран, твердо знал, чего хочет, а трудности даже любил и с готовностью бросался на них. Романова же он вечно отчитывал за мягкотелость и несобранность, на что Романов отвечал ему, что не желает становиться железным роботом, и что человек имеет право на человеческое. Но дружба их длилась и длилась, не оканчиваясь на детстве или юности, как это часто бывает, когда начало жизни остается позади, как далекий маленький аэродром после первых минут взлета.
Романов смотрел на него и никак не мог взять в толк, откуда же он тут появился. Ни одной мало-мальски внятной причины не находилось. Максим Юрьевич Швед давным-давно был успешным доктором химических наук, со всеми вытекающими лауреатствами, членствами и грантами. В Москве и Питере он бывал редко, Америка и Европа боролись за его участие в программах и конференциях, лучшие университеты зазывно распахивали ему свои кафедры. А экспедиция в Африке должна была подойти к концу только через полгода. Хотелось вырвать его из толпы и, наконец, поговорить. Первая радость сменилась возмущением — что, черт возьми, происходит? Откуда этот спаситель упал?
Но тут пятый подъезд с хлопком выплюнул из окон несколько струй огня. Макс, резко свернув улыбку, зычно крикнул: «Строим цепь!» — и жильцы выстроились в две ровные линии конвейера, и он сам встал в цепочку передающих воду людей. Все произошло быстро и слаженно — неужели все заранее знали, что следует делать? Инструктаж с ними провели, что ли …
Романов постарался занять место поближе к началу цепочки, но ему преградила дорогу корреспондентша с блокнотом в руках.
— Не знаете, как его фамилия? — спросила она, не сводя глаз с Макса.
— Матросов, — резко ответил Романов, и встроился в середину.
— Поближе к славе, начальник? — спросил его квадратный мужик и передал ведро, плеснув Романову на ноги. Романов хотел ответить, но услышал крик Макса: «Навались!» Цепочка людей вздрогнула, и ведра пошли быстрее в обе стороны. Пожар теперь издавал мерный звук, похожий на гудение океана. Мужик рядом нарочно перебрасывал ведра быстрее, чем Романов успевал ловить. Черная папка то и дело выскальзывала из-за пояса. Под ноги лилось, и Романов с разгоревшимся уже раздражением поглядывал на мужика, Свету и Макса, чувствуя себя волком из старой электронной игры, едва успевающим собирать яйца, катящиеся по лоткам безумных несушек.
Огонь тоже навалился и, уверенно осветив всю правую часть дома, словно прикидывая путь, продвинулся вперед.
К цепочке подбежал пожарный и что-то озабоченно проговорил Максу на ухо. Макс бросил героический взгляд на дом и в секунду потерял к нему интерес.
— Все, здесь не поможешь, — тихо сказал он голосом полководца, сдающего город. И тут же надсадно заорал: — Все на трансформатор!
Цепочка дрогнула и потянулась за угол дома. Романова захлестнула волна обиды на все. На холодность Макса, на его самоуверенное командирство, на собственную бесполезность, на ставшую вдруг чужой Свету, на весь сегодняшний идиотский день, где он никак не мог сложить два и два, где самые простые вопросы ставили его в тупик, где все разваливалось в руках, где он не узнавал себя прежнего — день, когда он перестал быть тем, кем всегда хотел быть. Да и черт с ними всеми! Обида переросла в ярость, он подошел к дому, так что огонь из квартиры на первом этаже обжигающе лизнул его щеку, выхватил из-за пояса черную папку и с размаху швырнул в окно. «Гори оно все», — подумал он. Затем развернулся и заорал во весь голос:
— Стоять! Слушать меня! Все остаются на месте, приказываю закончить тушение объекта! — он выхватил ведро у квадратного мужика и выплеснул остатки воды в языки пламени.
Все на секунду замолчали и обернулись на крик. Романов поймал на себе десятки враждебных взглядов. В толпе блеснули Максовы очки.
— Это кто же здесь командовать захотел?! — нарушил пружинящую тишину визгливый голос. И тут же вдалеке послышалось: «Детсад и школа горят!» Слова подхватили, и весь двор наполнился злыми надрывными голосами.
— Гнать его отсюда, ни стыда ни совести, ишь явился!
— Полгорода сгорело, а он палец о палец!
— Проваливай отсюда!
Белый шум застил ему глаза, он в бешенстве рванулся через толпу. Боковым зрением он, как в замедленной съемке, увидел метнувшиеся к нему неясные фигуры, растерянно оглянулся и тут же получил мощный удар в челюсть, такой, что мигом потемнело в глазах, и в ушах раздался звук сбившейся радиоволны. Сквозь темноту он различил фигуру Макса, отирающего губами руку от удара.
