Залитая светом площадка оказалась при приближении трамвайным кругом, где выстроился ряд темных вагонов. Только один, самый первый, светился золотым, и двери его были распахнуты. Резко дернувшись, как будто от взгляда Романова, он двинулся вперед в темноту. Романов едва догнал вагон, вспрыгнул на последнюю площадку и рухнул на сиденье, чтобы отдышаться. Поодаль, к нему спиной, сидел отец и смотрел в окно, прижавшись лбом к стеклу. Трамвай, как горящий золотом стакан в подстаканнике, медленно потащился через ночь, сквозь полуразрушенный город.
Он ехал между домов по темной улочке, должно быть, самой узкой в этом городе. Можно было дотянуться и взять с подоконника оставленную чашку. Романов был в ловушке: даже если он захочет, ему некуда деться, пока они не доедут до остановки. Как в лифте.
Медленно, держась за поручни кресел, он прошел в середину вагона и сел через проход от военного. Со странным ощущением страха и любопытства он следил, как отец, не оборачиваясь, смотрел в окно, в котором отражались сполохи пожара. Совсем молодой парень, с высоко вздернутым подбородком, каким отец был давным давно, на казахстанских фотографиях. Степь, кусты, молодая мама, всегда смеющаяся, ишаки и другие атрибуты военного городка. Сейчас лицо его было покрыто сажей.
Отец молчал.
— Что теперь? — спросил Романов.
— Теперь — все, — отец не глядел на него, и каким-то детским движением попытался оттереть сажу с лица.
— И что мне делать?
— Помогай в пожаротушении, люди ждут своего мэра, — отец картинно кивнул на окно. Они проезжали Миллионную, и было видно, как пылает красно-зеленым пламенем заправка на территории завода.
— Но мы же не договорили, — сказал Романов.
Отец внимательно смотрел на него.
— Я не уеду, пока не разберусь, — собравшись, твердо сказал Романов.
Отец нахмурился:
— По-твоему, у меня здесь приемный трамвай?
Вагон плавно остановился, двери открылись, салон заполнился возбужденными, вполголоса переговаривающимися людьми. Со всех сторон доносилось:
— Передел, большой передел.
Романов посмотрел назад и с удивлением отметил, что женщины старались не садиться рядом с мужчинами, и водораздел проходил примерно там, где сидел отец.
Романов отвернулся, мертвые фонари чернели в небе, освещенном заревом. Пытаясь думать, он привычно натыкался на пустоту, которая простиралась во все стороны в его сознании, и мучительно страдал от этого.
Он не заметил, как вагон опустел, отец сидел один и казался помрачневшим. Романов подошел к нему.
— Приятно побыть в гуще народа. Но устал я, Димма, очень. От людей, — отец замолчал и уперся лбом в стекло. — Ты уже понял, что их нельзя осчастливить?
— Я хочу договориться, — не слушая его, сказал Романов, нависая. — Я согласен. На должность, только оставьте детей в покое, и верните то, что у меня было, эту способность…
— Ты, Димма, все в сказке себя осчучаешь. Осчучаешь же? — поднял на него глаза отец. — Сейчас злой волшебник будет торговаться с тобой, и ценой страшной участи или хитростью ты вызволишь детей из его лап? Нет злых волшебников, есть только твоя жажда власти. Делай, что угодно, но получать ты будешь трибуны, значки и брызжущего слюной начальника, — отец вскочил и схватил Романова за грудки. — Я дал тебе все целиком и сразу, точно по твоему заказу. И никаких бонусов, чтобы ты, наконец, увидел — кто ты такой, и что с тобой станет, если обретешь желаемое! Димма, не поверишь, я лечебница! Санаторий для тех, кто отчаялся добиться своего, только такие сюда приползают. Они хотят златых гор, а не знают, что это их уничтожит. Люди бьются здесь и жмут на кнопки как хомячки, чтобы получить одну тысячную часть того, что просили. И я выдаю столько, сколько они способны переварить, — отец выпустил воротник Романова и пошевелил пальцами, как будто кормил рыбок в аквариуме. — И лечу их рублем — прикладываю бонус, чтобы они больше не рыпались. А тебе дал все сразу. Будь со мной, я тебя выбрал! Становись моим хранителем, помогай спасать людей, выдавай им лекарство, но нет, ты сам же на своей плите и сплясал. И теперь, Димма, я разговариваю с мокрым местом, — закончил он и направился к двери.
— Что с моими детьми? — спросил Романов.
Отец молча достал из-за пазухи небольшой термос, открутил крышку и налил в нее кофе.
— Не знаешь, когда Немецкая улица? — спросил он.
— Что с моими детьми?! — повторил, сжав зубы, Романов.
Отец вздохнул:
— Господи, и ведь ни одного правильного вопроса за все время. Дети, Димма, скоро приедут сюда на каникулы. Мы же так договаривались? Будем растить кадры с нуля, дорогу талантам! — отец повернулся к Романову и подмигнул. — Ну, тем, у кого они есть.
Рубашка прикипела к его спине болезненным ожогом.
— Я убью тебя. Рано или поздно, — почти шепотом сказал Романов.
— Убей. С моим большим удовольствием, — отец серьезно посмотрел на него. — Но одно условие — ты станешь мной, иначе никак. Сказку про дракона читал? Займешь мое место, сделаешь все в городе как надо. А я на покой.
Отец отхлебнул из крышки термоса.
Романов оглушенно смотрел на него.
