Романов двинулся вбок, стремясь получше рассмотреть силуэт за полупрозрачной дверью, и, не заметив, задел локтем стеклянное полотно, рухнувшее на бетонный пол спустя одно бесконечное мгновение. Раздался хрустальный звон; Романов, потеряв равновесие, упал на кафель, его правую ладонь обожгло.
— Чтоб вы провалились, — процедил он.
— Два человека в шестой цех по коду желтый, — сказал Семен подбежавшему пареньку в синем.
— Вставай, — Семен говорил медленно и взвешенно. — Приди в себя. Соберись. Ты мэр через два дня. Главный человек.
— Я главный? Да тут у вас одна главная, которая взрывает, что ей вздумается, — Романов скользил ногами по осколкам, пытаясь встать.
— Завод выпускает стекло, это ключевое производство в городе. Мэр обязан обеспечивать бесперебойный выпуск и следить за остеклением, — размеренно, как будто не слыша его, продолжал Семен.
— Ключевое? Что ж тогда в памятках об этом не пишут? Отвечайте, рыцарь пробирки и стакана! Все желания да исполнения, уникальное стекло — вот что нужно людям!
— А если мэр не будет следить за остеклением, как полагается, я его лично заставлю это делать, — Семен сжал кулак на вороте Романова и рывком поднял вверх.
— Вы рехнулись, Семен? — попытался вырваться Романов. — Что, черт его дери, такого важного в этом вашем стекле, в вашем разваленном заводе, во всей этой психической секретности?
— Как твой личный гид, — в голосе Семена отчетливо звучали металлические нотки, — спешу напомнить, что именно с помощью стекла, выплавленного в гутах, город исполняет желания людей. Но только при условии, что стекло целое и невредимое, без трещин и сколов будет стоять в каждом окне каждого дома, каждой булочной и каждого трамвая. Это понятно? — Семен разжал кулак и нарочито стряхнул пылинку с плеча Романова. — Экскурсия окончена.
Они прошли цех насквозь и вышли рядом со второй проходной. Романов прижимал к пораненной руке предвыборную листовку. Одноглазой Клавы на входе не было.
Досада от собственной беспомощности поглотила его целиком, вытесняя любопытство. Случилось то, что он ненавидел в своей работе больше всего — когда в привычном, вдоль и поперек изученном материале обнаруживалось нечто абсолютно новое и неизведанное. Айсберг в безопасном фарватере. Айсберг, который он не заметил. Незадачливый шпион проник на заседание тайной ложи масонов под видом официанта, но его выдворили сразу после смены блюд.
Трибуну городского стадиона заливало осторожное утреннее солнце. Ряды разноцветных сидений уходили высоко вверх, меняя цвета от рыжих до небесно-голубых, переходящих в белые, достающих до молочных облаков. Романов стоял, прислонившись спиной к футбольным воротам, и боролся с желанием пройтись босыми ногами по свежей зеленой траве, сняв ботинки. Потертые, видавшие виды, они будто не узнавали нового Романова и стремились вернуть потерянного хозяина. В этом стремлении Романов их полностью поддерживал — в неудобном сером костюме со склада он чувствовал себя отвратительно. Пиджак сдерживал любое его движение, с усилием приобнимал за плечи, будто подозревая обо всех его намерениях и стараясь по мере сил не допустить лишнего. Слава богу, подходящих ботинок его размера в городе не нашлось.
Романов сбежал сюда за несколько часов до торжества, которое с помпой должны были провести на центральной площади. Он вспылил, огрызнулся и выскочил из черного служебного автомобиля, на котором его везли неизвестно куда со словами «начальству виднее». Всю неделю, как угловатый заводной медведь он делал то, что его просили: ездил на встречи, жал чужие, мясистые, неприятные руки и подолгу чего-то ждал. Проходные, актовые залы и пыльные площади слились в тоскливую вязь. Вокруг крутились незнакомые люди с искаженными в улыбках лицами. Беспощадный воротничок новой рубашки яростно душил его, неумолимо вызывая тошноту. Любой разговор с Александрией Петровной превращался в язвительную пикировку, и, если уж выпадала возможность поставить Романова в глупое положение, она делала это с нескрываемым удовольствием. И вот силы кончились прямо перед церемонией, в результате чего он теперь подпирает спиной ржавые ворота.
Сверху зашелестело и защелкало. Задрав голову, Романов увидел, как светящиеся соты табло сложились в названия команд «Школьник» и «Железнодорожник». Из бокового выхода сыпанули пестрые галдящие подростки, оживившие пустое поле. Они носились кругами, задирая колени в высоких белых гольфах с красными полосами, и против солнца Романов не мог разглядеть их лиц. Но тут самая вихрастая из фигур помахала ему рукой и оказалась Кирпичиком. За полкруга он взмок, щеки загорелись огнем. Без очков его было совсем не узнать. Покидая поле, Романов приветливо кивнул рассаживающимся родителям, но они лишь проводили его внимательными и настороженными взглядами.
