Дверь открыли почти сразу же, будто бы стука ждали. Анна Семеновна не успела даже договорить своей фразы: «Любезный мой Ива…», как из-под полога дверного занавеса вынырнул молодой вихрастый господин. Был он невысок, коренаст, улыбчив и двигался плавно, с приятной взору гибкостью. Рубаха его была расстегнута широко у ворота, на груди поблескивал крупный медный крест, сапоги были начищены совершенно. Он раскинул руки, приглашая Анну Семеновну войти, одновременно с комплиментами и замечаниями о погоде ахая, что в комнате не прибрано. И действительно, по углам стояли раскрытые чемоданы, откуда торчали скомканные рубашки, кальсоны и прочие предметы гардероба. На столе поверх раскиданных карт насыпаны были хлебные крошки, скатерть пестрела пятнами от вина. Там же можно было заметить несколько вскрытых конвертов, портрет миловидной дамы, некстати украшенный апельсиновой кожурой, впрочем, срезанной ловкой стружкой. Постель была сбита, подушка и вовсе валялась на полу, из-под нее виднелся башмак. На стене Анна Семеновна приметила нацарапанное по-французски стихотворение, вчитавшись в которое, она покраснела и решительно начала свои речи о долгах.
— Матушка, голубушка, птичка вы моя певчая, отрада души моей, — принялся рассыпаться Иван, ухватив Анну Семеновну за локоток и легко закружив ее по комнате. — Вы же заступница и родная душа, прошу вас, еще один день, всего один, я клянусь вам, что уж в этот раз точно.
Он говорил, не делая пауз, так, чтобы нельзя было возразить. Слова сами собой переливались одно в другое и становились прелестной невесомой мелодией, которая Анну Семеновну манила и убаюкивала. Иван усадил ее в кресло так, чтобы большая икона Богородицы смотрела прямиком ей в глаза, встал на колено и снял с груди крестик. Губы его дрожали, лицо побледнело, по щеке уже катилась маленькая аккуратная слеза. — Добрейшая, вот вам мой залог, это маменькин крестик, я отдаю вам его, но лишь до завтра. Он медный, бесценок. Никогда не расставался я с ним, и никогда бы не подумал об этом, но в знак заверения… — Иван видел, что Анна Семеновна уже не так податлива, как раньше, и что-то непроницаемое оставалось теперь в ее взгляде. И крестик, он знал это, она точно возьмет, хотя еще недавно вспыхнула бы священным негодованием и залог бы отвергла. Как удачно он придумал в прошлом году с этими крестиками, штук двадцать уже ушло у него в качестве маменькиной памяти.
