Дни текли и текли мутной бесцветной жижей. Я покупал себе dvd десятками, чтобы потом, развалившись на диване и потягивая ледяное «Крушовице», целыми днями убивать время у телевизора. Я ходил по безлюдным улицам и людным торговым центрам, но не ощущал никакого изменения от людского присутствия – люди вокруг казались мне каким-то ненастоящими. Иногда я путал их с манекенами, которые безропотно демонстрировали самые безвкусные образцы турецкой моды в витринах магазинов. В другие дни я слонялся по паркам, разглядывая проходящих мимо девушек – все как одна с загорелыми обнаженными ногами, в шортах или суперкоротких юбках – и ощущение сходства с манекенами становилось еще более полным. Что магазин, что парк – только товар различается: в первом предлагают одежду, во втором – что под ней. И в том, и в другом случае все очень похоже: товара много, весь вроде бы красивый, но выбор слишком велик при отсутствии определяющего критерия – все слишком одинаковое.
Время утратило свою четкую определенность и расплылось под безжалостными лучами солнца. Город, не успев толком проснуться, снова засыпал, разморенный жарой. Сон тогда настигал меня в самые неожиданные моменты – просто вдруг резко хотелось спать, я шел в спальню, включал кондиционер и забывался на какое-то время. Иногда засыпал на скамейках в парке. Сон этот не был полноценным – я продолжал слышать все звуки окружающего мира, просто они будто отступали на задний план, а сознание само по себе начинало рисовать некие причудливые образы и сцены, и тогда я понимал, что сплю; странное ощущение, надо сказать – понимать, что спишь. Через некоторое время сон и явь настолько слились между собой, что я уже переставал их различать.
Временами я вспоминал прошлое – такое недавнее, и так безвозвратно ушедшее. Ностальгия по временам, где все было четко и понятно, гладила меня своей мягкой ладонью. Тогда я ходил на работу, чтобы заработать себе на жизнь; раз в год меня ждал – или, вернее, я сам с нетерпением ждал – месячный отпуск, двадцать восемь дней, чтобы наглотаться взахлеб впечатлений и потом бережно хранить их в укромном уголке памяти – до следующего отпуска. Каждый день, кроме выходных, я вставал в одно и то же время, чтобы сесть в старенький автобус, и провести полтора часа в мерно покачивающемся кресле, любуясь зелеными лугами, тихими речками и бескрайними равнинами, неспешно сменяющими друг друга за окном; иногда, если хотелось спать – просто сидя с закрытыми глазами, и уносясь мыслями в красочные эротические фантазии, которые, возможно, составляли львиную часть моей тогдашней жизни. Выходные я всегда планировал заранее: времени было мало, а дел – полным-полно. К вечеру я обычно так уставал, что сил идти куда-то гулять уже просто не оставалось, и тогда я наполнял ванну, зажигал ароматические свечи и долго лежал в теплой воде, закрыв глаза и слушая расслабляющую музыку.
В то время все было – или, по крайней мере, казалось – логически обусловленным. Следствие вполне очевидно вытекало из причины: устал – расслабился, поработал – отдохнул, месяц прошел – получил зарплату, накопил денег – поехал в путешествие. Такая рутинная повседневность заставляла мечтать о том, чтобы из нее вырваться; и она же держала мою жизнь в ритме – по крайней мере, я всегда знал, какой сегодня день недели.
Теперь же все изменилось. Мечты мои сбылись – и что с того? Я будто перестал существовать. Словно сонный город, зевнув, случайно поглотил меня, и теперь медленно растворяет в темной глубине своего чрева.
В один из таких дней – прошло уже, наверное, недели две после моего возвращения – произошло несколько необычных событий. День неспешно клонился к вечеру. За окном время от времени лаяли собаки; других звуков слышно не было. В давящей тишине сонно жужжала под потолком спальни невесть откуда взявшаяся муха. Я лежал на кровати, глядя в потолок, и отчетливо ощущал желание чего-то. Можно сказать, переживал чувство желания. Сначала оно было незаметным, как маленький червячок, копошащийся где-то на задворках сознания. Но с каждой минутой это ощущение все больше и больше охватывало меня. Чувство нарастало витками, быстро становясь невыносимым. Самым невыносимым было то, что я не знал, чего я хочу. Поэтому желание было каким-то бесцельным, так сказать, желанием в чистом виде. И от этого оно становилось еще более ноющим и безысходным.
Наконец меня вдруг осенило. «Я хочу с кем-то поговорить». Страстно, до потемнения в глазах. Мне просто позарезу нужно поговорить с кем-то. Все равно с кем, просто обменяться парой слов, чтобы почувствовать, что я все еще жив, и не совсем один на этой планете. Как только я додумал фразу «…не совсем один на этой планете», чувство жгучего, уничтожающего, вселенского одиночества разлилось по моим жилам, проросло сквозь плоть ростками холодных каменных цветов. Я ощутил себя чугунной болванкой, статуей, недвижной и пустой внутри, намертво привязанной цепкими лианами непреклонных растений к своему ложу из черного обсидиана.
