Где-то вдалеке раздались крики и звуки песен. Похоже, какая-то веселая компания решила устроить вечеринку где-то в глубине острова. Я представил, как они сейчас готовят шашлык на полянке между деревьями, поют под звуки гитары, пьют пиво и смеются, смеются… Мне захотелось тоже быть там.
– Ты странный, ты знаешь об этом?
– Каждый из нас может показаться другому в чем-то странным.
– Да, но ты по этому показателю переплюнул всех моих знакомых.
Она помолчала немного.
– Знаешь, ты ведешь себя так, как будто тебе от этой жизни больше ничего не надо. Как будто тебе вообще ни от кого и ни от чего ничего не надо. Ты будто витаешь где-то в своих собственных мирах, и этот мир для тебя совершенно не важен. Ты вроде здесь, и в то же время – тебя тут нет. Ты где-то глубоко в себе, за неприступной стеной, и до тебя там не достучаться. Почему так происходит?
В самом деле, почему так происходит? Я не мог ответить на этот вопрос. Не знал ответа. Да и знает ли кто-нибудь?
Мы сидели так еще какое-то время. Она время от времени выискивала во влажном песке мелкие камешки и бросала их в речку, и та мгновенно их глотала, как голодная собака. Я смотрел, как быстро они исчезают под черной лакированной гладью реки, не оставляя на ее поверхности ни малейшего следа: плюх – и все. Как метеоры, сгорающие дотла, не долетев до земли. Оставить яркий след в атмосфере на пару секунд перед смертью – вот максимум, на что они способны. Может, кто-то увидит. А некоторые не могут даже этого, слишком малы и незначительны, чтобы черкнуть по ночному небосводу падающей звездой. Слишком малы и незначительны, как мелкие камушки, брошенные в черную тьму ночной воды…
– Давай поднимемся на мост, – сказал я.
На мосту вовсю хозяйничал ветер. Почему здесь всегда дует ветер, даже когда во всей округе полный штиль – для меня было загадкой. Скорее всего, этому есть какое-то простое физическое объяснение, но я не торопился его искать. Мне было достаточно того факта, что это место принадлежит ветру.
– Здесь я чувствую свободу, – сказал я. – Иногда я представляю, как ветер вдруг подхватывает меня, переносит через перила и бросает туда, в воду.
Она посмотрела вниз. Там, метрах в сорока под нами – страшно высоко – мрачно перекатывались свинцовые желваки волн. Какое-то чувство влекло туда, вниз, в бездну этой холодной металлической реки, в глубь ее мутных вод.
– Или думаю, что могу и сам туда прыгнуть. Это просто – перелезть через перила и отпустить руки. Две секунды полета, шмяк – все равно что об асфальт. И тогда я представляю, что бы я делал, если бы точно решил спрыгнуть, например, завтра. Вот она – свобода, чувствую я. Эта близость смерти дает какую-то непередаваемую эйфорию. Освобождает от страха. Ты ведь можешь делать все, что захочешь, если точно знаешь, что завтра умрешь. Никаких обязательств, никакого самопринуждения, только – свобода. Можешь сделать все, что так давно хотел, но все стеснялся, боясь, что скажут на это другие люди, и какие потом будут для тебя последствия… Короткий, но яркий полет. Как метеор по ночному небу…
Порыв ветра растрепал ей волосы. Только сейчас я заметил, что ей холодно. Эльмира стояла, сложив свои худенькие руки на груди, наклонив голову и сведя плечи вперед. Я тихонько обнял ее со спины, а мои мысли вдруг унеслись далеко-далеко, за полторы тысячи километров, туда, где девушка с обложки журнала моих мечтаний жила той самой свободной жизнью, не нуждаясь более в мостах и ветрах.
С того дня мы начали встречаться. Нечасто – раз-два в неделю. Эльмира мне нравилась, но не настолько, чтобы проводить с ней все время. С ней было весело и тепло; мы могли говорить обо всем, не чувствуя каких-либо преград. Для меня это было совершенно новым ощущением: с ней просто невозможно было что-то скрывать, слова будто сами, непроизвольно выливались наружу и становились самостоятельными сущностями, парившими в прозрачном воздухе между нами. Мы играли ими, перебрасывая друг другу, как игрушечные мячики, и тогда слова послушно принимали нашу игру, помогая там, где мы сами не справлялись.
Я много смеялся тогда. Пожалуй, я давно так не смеялся, с самой школы. Тогда, я помню, последние два класса я учился в специализированном лицее, готовившем своих учеников для поступления в самый престижный университет города, – правда, в то время он еще именовался институтом. В лицее вообще учились дети из интеллигентных семей, наш же класс был к тому же одним из самых веселых и дружных, не то что в моей старой школе. Иногда мне кажется, что те два года, что я провел в лицее, и были единственными годами моей настоящей жизни. По крайней мере, с ними связаны самые теплые, веселые и живые воспоминания. Что до них, что после – сплошное вязкое болото.
