Кабинет 206 освещен странной смесью серого света из зарешеченного окна на противоположной стене и давяще-белого от люминесцентной лампы, такой же, как те мертвецы в коридоре. Смешиваясь с блекло-желтым цветом стен, этот аморфный свет придает всему вокруг серо-зеленоватый оттенок. Два стола стоят перпендикулярно окну, лицом друг к другу. На одном из них – старый компьютер; корпус монитора в одном месте треснул и залеплен скотчем. У стен – покосившиеся от старости и груды сложенных в них бумаг шкафы. Дверок на шкафах нет – от них остались лишь ржавые петли.
За столом – тем, на котором нет компьютера – сидит человек. Лицо его, как у хамелеона, сливается с цветом стены. Если приглядеться, то одна его половина – та, которая освещена светом из окна – более серая, а другая – чуть зеленоватая. Лицо – лет сорока. Ничего примечательного – глазу не за что зацепиться. Человек сверлит меня глазами.
Я называю свое имя и фамилию. Он несколько секунд продолжает меня буравить, потом кивает головой: «Проходите». Называет имя и фамилию Сандера. «Вы знакомы с этим человеком?». Конечно, я знаком. Давно ли я с ним виделся? Не помню точно. Кажется, в конце августа. То есть почти три месяца назад. Тогда на улице еще не шел пар изо рта. Где я живу? Нет, не в Москве. Бываю тут иногда. По делам. По всяким делам. Покупаю что-нибудь, например. Что покупаю? Да какая разница! Может скажете, наконец, зачем я здесь? Нет? Позже?
Я умолкаю. Это надолго, понимаю я.
Субъект за столом продолжает методично выпытывать у меня детали моей жизни. До мельчайших подробностей. Каждое мое слово он неспешно записывает. В кабинете стоит тишина, только слегка гудит лампа дневного света, словно назойливая муха. Слова отдаются от пустых стен и возвращаются назад, искажаясь донельзя, так что я уже перестаю узнавать свой голос. Сколько же миллионов слов отразили за свою жизнь эти мрачные стены, думаю я. Следователь повторяет вопрос – я прослушал его.
– Как звали ваших одноклассников? – повторяет он терпеливо.
Время вязнет и растворяется в череде бессмысленных вопросов и ответов. Серый свет за решеткой окна не меняется. По-прежнему жужжит лампа на пожелтевшем потолке.
В кабинет входит еще один человек. Слава Богу – я уже думал, что мы в этом здании одни, я и мой мрачный собеседник. Человек кладет на стол папку и уходит. Следователь открывает ее так, чтобы я не увидел содержимое. Хмурится. Переворачивает листы. Закуривает сигарету. Его желтые от табака губы кривятся. Я безучастно наблюдаю за тем, как он методично повторяет свои движения: затянулся – выдохнул – стряхнул пепел – затянулся.
Время теперь измеряется в сигаретах. Он закуривает вторую и задумчиво чешет висок, нарушая последовательность движений. Потом кладет папку на стол и поворачивает ко мне.
В папке лежат фотографии. Маленькие фотографии десять на пятнадцать. С их плоских глянцевых поверхностей на меня смотрит лицо Сандера в разных ракурсах. Глаза – закрыты, лицо – в крови, волосы тоже перепачканы кровью и свалялись. Голова его откинута на подголовник сиденья. Я молча перебираю фотографии. Странно, но у меня нет ощущения, что на них – Сандер. Да, это его лицо, но – это не он. Весь его гламурный лоск куда-то исчез. Пропал, бесследно растворился в сером потоке дождя, оставив только пустую оболочку.
Я смотрю другие снимки. Вот фотография искореженной машины, за рулем которой виднеется белое пятно. Я узнаю золотой «авенсис», помятый номерной знак – сандеровский. Еще один снимок – водительская дверь вырезана, между креслом и задравшимся рулем – сплошное кровавое месиво. Меня начинает тошнить, но оторвать глаза от фотографии не получается. Я чувствую, как мои пальцы впиваются в альбом.
– Он умер, – слышу я глухой скрежет проворачивающихся шестерен ржавого механизма, – врезался в стену. Самоубийство. Подушки безопасности заранее вырвал с корнем. Рядом с ним нашли записку, в которой он обращается к тебе.
Следователь вырывает из моих рук папку и достает из нее пропитанный кровью листок бумаги, запечатанный в пластиковый пакет. Еще не успел высохнуть – пакет изнутри измазан кровью. На листке – каракули Сандера. Я вижу буквы, но они отказываются складываться в слова, разбегаются, словно прячась от моего взгляда. Я кладу лист перед собой, опираюсь на стол локтями, кладу на них ставшую вдруг тяжелой и неподатливой голову и пытаюсь прочесть. Безуспешно.
– Можно я перепишу… это? – спрашиваю я у следователя. Тот кивает и дает мне чистый лист и ручку. Я начинаю переписывать, с трудом укладывая в голову по одному слову за раз, чтобы успеть записать его, пока оно не ускользнуло.
«Здравствуй.
Я понимаю, насколько тебе трудно сейчас. Извини, но мне не к кому больше обратиться. Я не прошу тебя понять мой поступок. Мне только нужна твоя помощь – в последний раз.
