Позднее осеннее утро лизнуло меня своим болезненно-серым языком. Я понял, что уже не сплю, и открыл глаза. Окно двадцать шестого этажа было полностью серым – в нем лишь бесстрастно висело остывшее небо. Я поднялся, умылся и подошел к окну. Жизнь текла где-то далеко внизу; я взирал на нее с высоты, куда не достает уличный шум и где царит неколебимое безмолвие вечного покоя. Отсюда, с вершины несуразно высокого здания, вздыбившегося посреди муравейника оживленных проспектов, эта нижняя жизнь казалась не более чем бессмысленной и бесполезной суетой. «Вот где подходящее место для самоубийства», – подумал я.
Я посмотрел на часы – было уже девять. Москва просыпалась, пила свой утренний кофе и ехала на работу, сонная после выходных. Был понедельник, двадцать первое ноября. И я должен был позвонить Марине. Потому что, кроме меня, никто не мог этого сделать. А сделать это было необходимо – так просил Сандер.
Всего один звонок – и все, уговаривал я себя. Нет, ты ее даже не увидишь. Ей не удастся снова пробраться в твою жизнь. Ты просто позвонишь ей, скажешь, что Сандер умер, и повесишь трубку. Потом встретишься с родителями Сандера, поможешь им забрать тело, и улетишь домой, где совсем не так холодно, как в этом жутком городе, где тебе не придется жить на неестественной для человека высоте, и где тебя ждет Эльмира. Ты, наконец, решишься ее поцеловать – да ладно, ты же этого все-таки хочешь! – и тем самым переведешь отношения в совсем другое, новое русло, а потом вы купите домик на Гавайях и будете жить там счастливо, греясь под вечным солнцем и купаясь в вечном море. Пусть без особой любви, но вот она как раз-то и не вечна. В отличие от моря и солнца.
Да, так и будет, решил я. Надо наконец подвести финальную черту под всем этим беспорядком. Я решительно взял в руку мобильник, отыскал в справочнике номер Марины – я его так и не решился стереть, – и нажал кнопку вызова.
Только почему же сердце так бьется?
Гудок. Я явственно слышу свое дыхание. Еще гудок. Дыхание учащается. Сердце с титанической силой дубасит мне кровью в виски. Оно что, не знает, что от удара в висок можно умереть?
Щелчок. Два маленьких предмета из пластика и металла, затерянные в разных уголках огромного города, непостижимым образом находят друг друга, чтобы воспроизвести вибрации наших слов.
– Алло, – усталый голос где-то на окраине моего мира.
– Марина? Это Олег. Друг Сандера. Ты, наверное, меня не помнишь.
– Помню. Ты из Астрахани. Приезжал купить «лексус».
– Да, – я сглатываю слюну. – Да, это я. Мне нужно с тобой поговорить.
Пауза. Чуткий телефон передает мне ее еле слышное дыхание.
– Он умер?
Я на время теряю дар речи.
– Да… ты… ты знаешь?
Шумный прерывистый выдох.
– Я чувствовала, что это произойдет.
Мы молчим. Ее дыхание теперь слышно отчетливо.
– Мне нужно с тобой встретиться, – я чувствую, что весь мой стройный план рушится на глазах, но слова уже вылетели – не вернешь. Будь что будет.
– Да. Хорошо. Я свободна.
Я думаю несколько секунд.
– Я сейчас в гостинице. Называется «Центральный дом туриста». Я совсем не знаю Москву. Ты можешь подъехать сама?
– Да. Я знаю, где это. Я приеду. Позвоню.
Она отключилась. Я стоял в одиночестве посреди мрачного безмолвия серого неба, продолжая прижимать трубку к уху, словно силясь выдавить из нее хоть какой-то звук. Но звуки ушли, оставив меня с презрением и одновременно завистью взирать на жизнь внизу, такую несуразную и такую недосягаемо прекрасную…
Марина позвонила через час. Я сидел в просиженном кресле своего номера и от нечего делать просматривал телефонный справочник, удаляя номера людей, которые ушли из моей жизни; некоторых я вспоминал с трудом, некоторые вообще были для меня загадкой. Когда телефон зазвонил, я успел дойти до буквы «Ф».
– Я внизу, – сказала она, и отключилась. Я нацепил куртку, запер дверь – на ней виднелись цифры «2620» – и спустился на лифте вниз. Лифт был скоростным, и уши у меня заложило. Пришлось несколько раз глотать слюну, чтобы мир вокруг приобрел свое привычное звучание.
В вестибюле гостиницы толпился народ. Кучка иностранцев теплых куртках – кажется, итальянцев – стояли у стойки регистрации и негромко, но оживленно обсуждали что-то. Автоматические стеклянные двери постоянно открывались и закрывались. Какие-то люди выходили из лифтов и расходились по разным направлениям: одни, в куртках, выходили на улицу, другие, в рубашках и свитерах, шли к стойке регистрации или в дверь с надписью «Ресторан». Я растерянно озирался по сторонам, привлекая внимание охранников с хмурыми, как небо над городом, лицами.
В тот день я увидел Марину в третий раз за четыре месяца.
Она стояла в дальнем углу вестибюля, в стороне от людей, оперевшись спиной о стену. Глаза ее были опущены, светлая волнистая челка закрывала почти половину лица, руки скрещены на груди. На ней была короткая черная кожаная куртка с меховой оторочкой на манжетах и воротнике, и темно-синие джинсы; на ногах – черные высокие сапоги на каблуке. Темная одежда подчеркивала ее светлую кожу и льняного цвета волосы.
