– Выходит, что все эти высоконравственные обитатели Дара – бесстыжие лицемеры, – заключил Тенрьо. Собравшиеся таны льуку загоготали. Потом пэкьу продолжил: – Но признаюсь, что твои предложения мне нравятся. Ладно, если вы оба удачно осуществите этот план, я щедро вознагражу вас. Ты, Ра Олу, можешь сегодня же перебраться с полей в губернаторский дом. А тебе, Лон, я, может, даже дозволю навестить в одну из ночей ложе своего супруга.
– Великий пэкьу – чрезвычайно милостивый господин! – хором воскликнули госпожа Лон и Ра Олу.
Глаза их встретились, и никто из танов не обратил внимания на взгляд, которым обменялись эти двое.
Пэкьу Тенрьо отдал приказ, чтобы храмы богов Дара не разоряли, а их жрецов и монахов не беспокоили. Ведь на самом деле льуку никакие не варвары, что бы там ни городили возмущенные ученые Дара. Они, вообще-то, тоже народ благочестивый.
Любопытные вожди и воины льуку посещали святилища с целью посмотреть, каким богам поклоняются покоренные ими люди.
– А этот Киджи не напоминает вам Пэа, сына Все-Отца и Девы Ветра, которые послали нам в дар гаринафина?
– В этом есть резон! Разве сокол-минген не похож на гаринафина, только шибко уменьшенного?
– Может, варвары из Дара не поняли откровений Все-Отца и не так делали свои статуи?
Вожди льуку стали возлагать жертвы из мяса и нутряного сала к алтарю Киджи. Считалось, что возжигаемые дары возносятся в небо, как и иные приношения, и повелитель Киджи поглощает их.
Не один день жрецы храма Киджи на западном берегу озера Аризузо обсуждали вопрос, следует ли принимать подобные подношения, но в конце концов, выяснив, что многие вожди охотно приносят в храм дары из золота и драгоценных камней, настоятель принял положительное решение.
– Повелитель Киджи отличается состраданием, – благочестиво заявил он. – И всем, кто желает купаться в лучах его света, следует это позволить.
Священник, правда, не обмолвился о том, что паломники из числа льуку почитали этого бога как Пэа-Киджи. Как и о том, что некоторые из танов попросили его поместить на плечо статуи, напротив изображения сокола-мингена, этого пави Киджи, подобие гаринафина.
И, несмотря на молчаливое возражение настоятеля, крошечное изображение гаринафина все-таки появилось на плече повелителя Киджи, а когда льуку входили в храм, жрецы, читая молитвы, обращались к этому богу как к Пэа-Киджи.
Бог птиц, сейчас еще ставший вдобавок, пусть и не по собственному желанию, покровителем гаринафинов, ничего на это не ответил.
Решеток на окнах не было, а полы устилали мягкие циновки. На каменных стенах, придавая пространству больше света, висели гобелены с вышитыми на них изображениями покрытых снегом зимних слив. В помещении было тепло благодаря очагу и котелку с горячим чаем. Аромат воскуряемых благовоний заставлял забыть о последних зимних холодах.
Но Гин не считала, что новое жилище сильно отличается от сырой темницы, где ее держали раньше. Она по-прежнему оставалась пленницей: стоит ей лишь попробовать покинуть комнату, как дюжины дворцовых стражников тут же склонятся перед ней, держа руки на эфесах мечей.
Император вернул маршалу Мадзоти меч.
Гин приняла его. Это был уже второй раз, когда Куни вручал ей этот клинок. Впервые сие произошло много лет назад на высоком помосте. Она стояла тогда перед удивленной и довольно скептически настроенной армией и говорила солдатам, что однажды они разобьют Гегемона Дара.
Казалось, будто это случилось во сне.
– Так ты согласна нам помочь? – спросил Куни.
Гин несколько раз медленно взмахнула мечом. Император даже глазом не моргнул.
– Мои условия не изменились, – сказала она. – Ты объявишь о моей невиновности и сообщишь о заговоре императрицы против тех, кто помог тебе взойти на престол. Ты извинишься перед всеми аристократами, включая призраков Тэки Кимо и всех безвинно погибших. Потом заточишь Джиа в темницу до конца ее дней и сделаешь новой императрицей Рисану. Только тогда я рассмотрю твою просьбу.
Надежда на лице Куни померкла. Он покачал головой:
