– Луан был человек обстоятельный и описывал все очень точно. Но пэкьу Тенрьо весьма подозрителен и наверняка бдительно наблюдал за Луаном во время обратного пути. Я много размышляла над тем, что Луан написал о повадках гаринафинов, но не вижу ничего, что мы могли бы обратить в свою пользу.
– Тэра сейчас изучает внутренности гаринафиньих туш, и я еду помогать ей. Быть может, нам удастся отыскать неизвестное покуда слабое место.
– Молодежь всегда окрыляет надежда. – Гин улыбнулась.
– А вы никак сдались, маршал?
Гин помедлила один удар сердца, а потом ответила:
– Течение жизни иногда оказывается сильнее нас, Дзоми. Посмотри, как тщательно все планировали и как напряженно боролись император, императрица и твой учитель. Но порой судьба похожа на то великое океанское течение, которое сметает прочь наши планы и желания, словно жалкие обломки. Я считаю, что поточники правы: есть время бороться и есть время отступать.
Наступила неделя Праздника фонарей.
Даже во время войны жизнь на островах Дара шла привычным чередом. Напротив, народ веселился даже еще более шумно, чем обычно, как если бы тень отчаяния обостряла в людях праздничное настроение.
После многократных просьб Айи Гин наконец сдалась и повела дочку на гулянья. Вышли они в сумерках, в лучшую пору, чтобы смотреть на фонари. Казалось, что каждая лавочка, магазин, таверна и дом в Пане украсились фестонами светильников из бамбука, бумаги и шелка: некоторые вращались от тепла свечи внутри, другие трепетали на ветру.
Фонари были всех цветов, в точности как платья и халаты молодых мужчин и женщин на улицах: ярко-красные, ослепительно-золотые, нефритово-зеленые, голубые, как океан. Некоторые были расписаны сценами из древних саг, и при вращении фонаря картинки словно бы оживали, показывая Гегемона верхом на Рефироа, отплывающего Илутана и королеву Экофи, бегущую вслед за ним по берегу. Уличные торговцы едой наперебой расхваливали свои кушанья, подкрепляя слова запахом, дразнящим аппетит: зажаренные на вертеле кусочки акульего филе, приправленные пряностями с Дасу; горшочки с пельменями, начиненными сезамом и мякотью кокоса с Арулуги; лепешки из сорго по традиционному рецепту Кокру – покупатель мог погадать на судьбу, наблюдая за рисунком, оставленным противнем…
Айе хотелось попробовать все, и Гин с удовольствием подчинялась дочери.
– Не желаете отведать супа из иглобрюха? – спросил чей-то голос.
Гин оглянулась и обнаружила, что их окликнула Сото Цзинду.
Госпожа Сото поклонилась Гин.
– Простите меня за невежливость, поскольку я не опускаюсь в джири. Как видите, у меня руки заняты.
Сото держала маленькую фарфоровую миску. Продавец за прилавком налил туда черпак горячей лапши с кусочками полупрозрачной рыбьей мякоти.
Айя с интересом посмотрела на суп.
– Спасибо, но, пожалуй, не стоит, – заявила Гин, потянув дочь в сторону. – Я никогда толком не понимала тех, кто желает таким образом испытать судьбу. Ведь эта рыба может быть смертельно опасной.
– Если всем нам предстоит стать рабами льуку, то, может, смерть не такая уж и пугающая перспектива.
Лицо Гин потемнело.
– Госпожа Сото, придержите язык. Мы ведь на празднике.
– Мам, я тоже хочу попробовать! Все эти люди ели суп из иглобрюха, и с ними ничего не случилось.
– Никогда, – отрезала Гин. Она пошла дальше, таща за собой Айю.
– Вот уж не подумала бы, что королева Гин, прославленный императорский маршал, способна искать забвения в трусости, – произнесла ей вслед Сото.
Мадзоти резко развернулась. Усилием воли она сдержала гнев и сохранила спокойствие в голосе.
– Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните, госпожа Сото. Я не какая-нибудь уличная девка, которую можно вызвать на бой, обвинив в трусости. Все, кто сражался вместе со мной, знают, что я не боюсь смерти. Но я также не сторонница обрекать вверенных мне солдат на бесполезную гибель.
– Так вы не только трусиха, но еще и одержимы гордыней.
– Что вы хотите сказать?
– Неужели вы считаете всех солдат своими детьми, которым следует говорить, что они должны и что не должны думать? Вас преследует картина юных новобранцев, напрасно гибнущих в бою. Но не все люди сражаются только потому, что им отдали такой приказ. Пойдемте со мной.
Злая и смущенная, Гин взяла Айю, пошла за Сото Цзинду к карете, стоявшей на обочине, и залезла внутрь. Когда они уселись, карета тронулась, неспешно петляя среди толп гуляющих, по направлению к окраинам столицы.
В щель между занавесками на окне Гин смотрела на семьи горожан, запрудившие улицы. Праздник фонарей был посвящен свету и весеннему обновлению, когда, по преданию, духи предков присоединяются к живым в гармонии и радости. Это лучшее время, чтобы побыть с семьей, и взгляд Гин потеплел, когда она подумала о Луане Цзиаджи, – ей хотелось, чтобы в ту последнюю встречу каждый из них повел себя иначе. Она притянула к себе Айю, и девочка, словно бы угадав настроение матери, не стала вырываться из ее объятий.
