— Ты никогда нормальным не был, — Клаус склонил голову набок, рассматривая Пятого из-под ресниц.
— Я вчера разбил машину, Клаус, — Пятый перекатил голову по спинке кресла и уставился на друга. — В мясо разнёс. Мне давно так хорошо не было. Я чувствовал себя свободным. Не скованным навечно протезом.
— Так вот чем вы с ней занимались весь день, — Клаус тихо рассмеялся. — А я всё гадал, по какой романтике ты сейчас угораешь.
— Снова начинаешь.
Пятый толкнул его пяткой в плечо.
— Ты тоже устал, так что вали домой, Клаус.
— А ты?
— Что мне будет. Посижу полчаса в кресле, рассматривая потолок, потом выпью свой остывший кофе и завалюсь спать. Буду заниматься тем же, чем занимался до Детройта.
— Страдать, — Клаус понимающе кивнул.
— Обожаю это дело, — Пятый хмыкнул. — Серьёзно, Клаус. Ты больше суток не спал.
— Ладно, ладно, — Клаус поднялся с подушек. Протянул Пятому его телефон. — Если станет плохо, позвони, хорошо?
— Не буду, потому что ты будешь спать. Иди давай, ну. И чемодан свой не забудь, — Пятый поставил кружку на подлокотник, забрал телефон и толкнул Клауса к коридору. — Иди уже давай.
— Иду, — Клаус закатил глаза. Потом подхватил чемодан, взглянул на Пятого напоследок и ушёл.
Пятый, как и обещал, смотрел в потолок, пока не затекла шея. Потом выпрямился и выпил холодный кофе. Откинул влажную чёлку назад, облизнул губы и нажал кнопку быстрого вызова.
Долорес ответила сразу.
========== Лето. III. ==========
Комментарий к Лето. III.
🎶 Oasis - Wonderwall
🎶 Coldplay - Paradise
🎶 Daisy Gray - Wicked Game
Неделю Пятый почти не выходил из дома. Записал пару новых мелодий: отголоски счастливого дня в Детройте не оставляли его ни на минуту, и сохранить их тепло он мог только так. В среду ему позвонила Ваня, они провели на телефоне всего двадцать минут и большую часть времени просто молчали.
Пятый не знал, о чём говорить с друзьями, а его друзья не знали о чём говорить с ним. Он ждал, что Ваня расскажет ему о Русском Большом театре, о солнечных пляжах Франции, о музее Магритта в Бельгии.
Но она молчала.
Прошло полгода, а пропасть между ними росла. Пятый пожертвовал делом всей своей жизни, чтобы Ваня могла заниматься своим, и все эти месяцы их разговоры были пропитаны чувством вины.
— Знаешь, — Пятый потёр подбородок, глядя в экран. — Может нам стоит прекратить созваниваться. На моих рассказах, какое вкусное мороженое я нашёл в супермаркете, и что нового у Долорес, мы далеко не уедем.
Ваня обеспокоенно поджала губы.
— Я не большой знаток человеческих душ, но готов поспорить, что ты продолжаешь винить себя в произошедшем, чувствовать себя обязанной, всё такое… — он махнул рукой. — Отпусти и забудь. И позвони мне, когда захочешь рассказать мне про выставку Кандинского в музее Помпиду или про стену Леннона в Праге, — он облизнул губы. — Мне не хватает наших нормальных разговоров. Пока.
Он сбросил звонок и отложил телефон. Посмотрел на приколотые к пробковой стене заметки — чернильные крючки на нотном стане, и тяжело вздохнул. Потом вздохнул, одёрнул пиджак и, убрав телефон в сумку, обулся и вышел из квартиры.
«Я буду через полчаса. Пожалуйста, будь в штанах, » — написал он Клаусу, толкая дверь подъезда плечом.
Клаус жил в двадцати минутах езды, и Пятый впервые за полгода решил пройти их пешком. Раньше вывески, гремящая музыка и гудение моторов его злили. Он слышал в них музыку, которую больше не мог написать (и которую не писал раньше, потому что она казалась ему скучной, убогой, бессмысленной).
Сейчас она не волновала его. Не задевала. Он больше не мог играть, он был зависим от рук других людей, но музыка улиц перестала его терзать.
Улицы — все эти вывески, вся гремящая музыка, все гремящие моторы — зазвучали по-новому.
Будто что-то в нём изменилось. И в непроглядной тьме, из которой он не мог выбраться, замерцал бледный свет.
Где-то на полпути Пятый забежал в кондитерскую и купил пирожные, чтобы не идти Клаусу с пустыми руками, а когда вышел — замер, рассмотрев надпись на стене через дорогу.
Кто-то вывел чёрной краской из баллончика: Самые красивые люди — это те, кто потерпел поражение, прошёл через страдания, боролся, пережил потерю и в итоге нашёл собственный путь. Они этого не скрывают и об этом знают все. Эти люди чувствительны, они ценят и понимают жизнь, которая одарила их состраданием, мягкостью и глубоко любящим беспокойством. Красивыми людьми не рождаются.
И подписал: Элизабет Кюблер-Росс, 1975.
Пятый прокашлялся, отошёл к скамейке и поставил на неё коробку с пирожными. Приподнял очки, чтобы видеть лучше. Достал телефон и, присев на корточки, сфотографировал стену. Отправил снимок Долорес, сделал пару шагов назад, подобрал коробку и, не отрывая взгляда от экрана, пошёл дальше.
Клаус снимал квартиру в зелёном районе. Аккуратный дом, клумбы. Летом, когда небо ярко-голубое и цветут виолы, место касалось особенно райским. Пятый, правда, ни на что из этого внимания не обратил. Миновал калитку, вбежал в подъезд и прошёл первый лестничный пролёт глядя только в телефон.
