—… но я предлагаю Вам отказаться от поединка. Я действительно ехал к Вам, именно как к виртуозу в своем деле и совершенно не хочу пикироваться. Я хочу найти в Вас союзника. Поэтому я буду с вами откровенен, насколько это позволяют мои, скажем так, «клятвы» и «обеты», а также обязательства перед Империей. Служба в Инквизиции налагает на нас некоторые ограничения, знаете ли. Хотя эти ограничения являются всего лишь реверсом блистательных достоинств скромных служителей Инквизиции, — иронично закончил Бирнфельд. — Кроме того, я несколько утомлен. Вчера днем я прибыл с инспекцией в Восточный полк из расположения Восточного Прибрежного. Узнав об инциденте, среди ночи сорвался на место боя, а оттуда — прямо в штаб Западного. Я был бы Вам весьма признателен, если б Вы просто выслушали меня. Информацию, которую я сочту возможным Вам предоставить. Мое видение ситуации. Мои выводы. Мои предложения. Потом я отправлюсь слегка восстановить силы, а Вы подумаете над нашим разговором и над возможными решениями. А вечером мы встретимся снова и продолжим беседу. Надеюсь, Вы не против?
— Не против, — кивнул Сотник. — Но все же, что со здавуром и моим вопросом, мастер Питер?
— О, здесь все достаточно просто. Нет, степной здавур не запрещен. Хотя, будем откровенны, и через Ваш отбор не пройдет офицер, замеченный в злоупотреблении этим напитком. И Вы будете правы — такой офицер ненадежен, во-первых. А во-вторых, возникает законный вопрос, откуда у простого офицера достаточно денег, чтобы злоупотреблять настоящим степным здавуром?
Считать ли его вредным? Это с какой стороны посмотреть. Если использовать здавур как лекарство, то степной несомненно лучше — он быстрее и дольше бодрит, чувства и разум обостряются сильнее, действие заканчивается мягко и не вызывает неприятных ощущений, вроде похмелья. Чем имперский здавур грешит в первую очередь. Однако, стоит начать употреблять здавур чаще, чем раз в десяток дней — и к нему возникает непреодолимая привычка, которую крайне трудно побороть. И которая очень быстро превращает человека в полного жизненного банкрота, лишая его денег, здоровья и разума. И этим грешит как раз здавур степной. Имперский здавур надо пить буквально день через день, чтобы попасть в зависимость. Сравнивая их, можно сказать, что тупым ножом труднее порезаться…
— Любой мясник скажет Вам, мастер Питер, что легче всего порезаться тупым ножом. Тупой нож принуждает прикладывать излишнюю силу и склонен двигаться по пути наименьшего сопротивления. Острый же нож не замечает препятствий и движется туда, куда направляет его рука хозяина.
— Вы все еще фехтуете со мной, мастер Абелард, хотя я капитулировал еще до начала схватки. Признаю, сравнение с тупым ножом было неудачным. Но Вы ведь все равно уловили тот смысл, который я хотел вложить в это сравнение, не так ли? Хотя, надо сказать, именно сейчас Ваше угощение как нельзя кстати. Я несколько утомлен, и не хотелось бы по этой причине упустить что-то важное. Приступим?
— Может сначала вторую чарку и поедим?
— Предлагаю компромисс: вторую чарку и поговорим за чаем. Я устал больше, чем это заметно, и если я сейчас плотно поем, то усталость может взять верх над моим чувством долга. Время торопит меня. Но мне крайне необходимо, чтобы Вы не только выслушали меня, но и обдумали мои слова до нашей вечерней встречи.
— Хорошо, мастер Питер. Будем! — и Сотник отсалютовал чаркой.
Инквизитор начинал нравиться ему. Он любил таких людей — спокойных, обстоятельных, продумывающих свои слова. Нравились Сотнику и люди со скрытой внутренней силой — «сталь, завернутая в хлопок». И его собеседник был именно из таких. Естественная осторожность, необходима при беседе с Инквизицией, тоже слегка притихла: трудно сказать что-то неподобающее, только внимательно слушая. И лучше беседовать с Инквизитором за собственным столом, чем получить настоятельное приглашение к нему в подвал.
— Я внимательно слушаю Вас, мастер Питер.
Инквизитор признательно кивнул и на какое-то время погрузился в размышления.
— Простите мне паузу, мастер Абелард, я размышлял, как кратчайшим способом изложить Вам информацию, которая собиралась много лет.
Скажем так… После тех усилий, что мне пришлось приложить, чтобы наладить преграду, «процеживающую» людские реки, двинувшиеся в Империю после присоединения северных территорий, я увидел, сколь разрознены силы Империи даже в рамках одной всего одной коронной службы — инквизиции. Отдельные Пальцы с трудом объединялись в ищущую Руку, а о том, чтобы Рука научилась сжиматься в карающий и атакующий кулак, оставалось только мечтать. Там же, где возникала необходимость взаимодействия нескольких служб, неразбериха росла из неразберихи.
