— Ты знаешь, государь, неплохо уживаются. У меня же один закон для всех. Плюнул в сторону «немца» — иди на правёж. В рясе ты, в мирской одежде, или, не дай Бог, в сутане[2], — иди на суд праведный. А суд у меня народный, ты же знаешь. Там всякой твари по паре. И чернецы, и епископы, и казаки, и крестьяне, и купцы.
— Надо с тобой поговорить про твой суд. Не нравится он моим ближним и митрополитам.
— То не мой суд, государь. То наш суд. МЫ же с тобой его придумали, помнишь?
Я умудрялся и есть, и говорить, так как не набивал полный рот снедью, как другие едоки на этом обеде. Все торопились набить брюхо побольше, так как блюда периодически приносили и уносили. Перемен блюд было много и еда на блюдах выглядела заманчиво, аппетитно, а пахла просто умопомрачительно.
— Отвык я от твоего воздержания в еде, — мотнув головой как лошадь, произнёс царь. — Глядя на тебя и самому становится совестно от своей ненасытности.
Тут внесли откупоренный бочонок с нарзаном и воду разлили по кубкам. Из кубка налили царю в чашу. Я отметил, что чаша напоминает ту, из которой пил «Иван Васильевич» в известном не в этом мире фильме.
Алексей с удивлением посмотрел на пузырящуюся жидкость и осторожно тронув её пальцем удивленно спросил:
— Почему не горячая? Вроде кипит?
— Это воздух в ней пузыриться. Попробуй отпить, только маленькими глотками.
— А-а-а… Ты такое вино делал шипучее, я помню. В нос и в голову стреляло, как раната. И это так? Вода простая? Не вино?
— Вода. Не знаю, понравится тебе. Мне нравится.
Я отпил из своего кубка первым. Газы ударили в нос, поднялись из желудка и я,не удержав их, тихо рыкнул.
— Аха! — рассмеялся государь и сам погрузил губы в серебряный кубок.
— Ух ты! — воскликнул он, и тоже не удержал рык. — Кислая! Щиплет язык!
Алексей прислушался к ощущениям.
— И впрямь, хе-хе, живая вода!
— Очень полезная, — сказал я. — Там много солей разных.
— Ага, чувствуется соль. Мне нравится. Много у тебя такой воды?
— Э-э-э… Её постоянно пить нельзя. И, это… Лучше пить её тёплой и за некоторое время перед едой. Это если желать себе здоровья.
— А если не желать здоровья, то можно пить всегда, — пошутил царь и, снова рыкнув, засмеялся.
Я обратил внимание, как за соседним столом осенили себя троеперстными знамениями несколько священников. Один из них, самый молодой и бритый, неодобрительно покрутил головой.
— Хм! А кто это там осуждает твои слова? — тихо спросил я.
Царь бросил взгляд на другой стол и тихо сказал:
— Это Паисий Лигарид. Грек.
— Хм! Это не тот Лигарид, что мужские задницы любит больше женских? — улыбаясь в усы, спросил я. — Да и сам он, больше на бабу похож. Может он не только задницы мужские, но и уды… Кхе-кхе… Только, что усы у него… Так на Кабарде усатых девок много. Может и он, кхе-кхе… Девка. Проверяли, нет? Есть у него уд? Слышал я, что была одна баба в чине Папы Римского. Звали её Иоанна. Кхе-кхе!
Я говорил тихо, но Алексей всё слышал и едва не давился от смеха. Откашлявшись и запив кашель нарзаном, заодно спрятав за кубком свою неприлично раскрасневшееся лицо, сказал:
— Ох и не хватало мне твоих шуточек, Стёпка. Эти церковники все, как мумии строгие. А среди товарищей таких шутников нет. Хочу, чтобы ты рядом был.
— Э-э-э… Не любят меня твои товарищи, Алексей Михайлович, — едва слышно проговорил я. — Оттого и сбежал на Волгу да на Кабарду.
— Хорошо, что в Персию не сбежал, — так же тихо проговорил царь.
— Ха! Что мне там делать? — удивился я.
— Да? А мне от шаха письмо пришло. За тебя просит.
Царь хитро прищурясь из-за кубка, посмотрел на меня.
— В смысле⁈ — спросил я, ничего не понимая.
— Просил тебя отпустить к нему. Пишет, что ты сетовал на то, что нужно просить моего разрешения на выезд. Потому я и позвал тебя. Спросить. Чей ты слуга? Мой, или шаха.
Я чуть не подавился. Посмотрел на Алексея Михайловича, думая, что он продолжает шутить, но наткнулся на его тяжёлый взгляд. Лицо его было абсолютно серьёзным.
— Ты серьёзно, что ли, государь? — спросил я, тихонько откашливаясь в платок, вынутый из внутреннего кармана черкески.
— Серьёзней не куда, — спокойным тоном сказал царь.
— Странно от тебя слышать такие вопросы, — пробормотал я. — Был бы не твой, давно бы ушёл. А так тебе украины от супостатов расчищаю.
— От кого? — удивился государь.
— От супостатов.
— Чего это ты церковными ругательствами бранишься. Какие они там супостаты. Все христиане, хе-хе…
— Да, какие они христиане? Крещёные и перекрещёные по десять раз. То к туркам, то к нам бегают. Потому и супостаты…
— Понятно. Так и что? Ты так и не ответил.
— Я твой подданный государь. Тебе служу, хотя, твоим слугой назваться я не могу, мы же с тобой уже это обсуждали. Помнишь? Слуга, как и холоп, как зовут себя твои «товарищи», — это пыль под сапогом. Я не пыль и не грязь, а персидский князь.
— Ты снова стихами заговорил, — скривился недовольно Алексей. — Ты, когда сильно волнуешься, стихами говоришь.
— Заговоришь тут и стихами, и высоким штилем! — я глубоко вздохнул-выдохнул. — Некуда мне ехать, государь. Здесь моё отечество, ты мой царь и за тебя я положу жизнь.
