— Ну и ну… Хороший, говорю возраст для женитьбы. Есть, что всем предъявить. Никто не упрекнёт меня в том, что выдал свою кровинушку первому встречному. И о твоём наследовании перскидской короны объявим завтра же, как и о предстоящей свадьбе. Пусть персы сами на себя пеняют. Ты завтра к полудню присылай сватов и сам приходи. Вот послы, хе-хе, всполошатся…
— Да, уж… — я покрутил головой, не веря в происходящее.
Никогда даже не пытался подумать о том, чтобы попытаться «так» приблизиться к царскому трону. Из истории я знал, что дети женского пола царей не выходили замуж.
— А что не Евдокию? — вдруг спросил я, встрепенувшись, имея ввиду старшую дочь Алексея Михайловича, которой уже исполнилось шестнадцать лет.
Царь удивлённо посмотрел на меня.
— Хочешь, бери Евдокию, — сказал государь, пожимая плечами. — Почему-то на ум пришла Марфуша. Тиха Евдокиюшка так, что и не видно её, и не слышно.
— Она меня больше знает. Играли с ней в Измайлово на горках, помнишь?
— Так она тебя и вспоминает всё время. Спрашивает про тебя. Даже письма перечитывать заставляла. Где ты им приветы передаёшь и зайчонком её называешь.
— Ну, да, — вспомнил я. — Точно! Я же ей шапку с ушками сшил, как у зайца.
— Вот она и помнит до сих пор. И парсуну твою тайно хранит в сундуке рядом с письмом твоим, в котором ты поздравлял её с пятнадцатилетием.
Царь стукнул себя по лбу ладонью.
— Вот я дурень! Так, она же сохнет по тебе, а я чуть было беды не наделал. Вот ведь дурень!
Царь аж подскочил на своём стуле и стукнул ладонью по столу.
— Завтра же венчаем. И нечего ждать. А то патриархи приедут не до того будет.
— Какой, — «завтра»? Озверел, государь⁉ У меня и одёжи жениховской нет.
— Э-э-э… Завтра, это я так… Завтра сватовство. Потом приготовления к свадьбе. А дворец я тебе свой подарю. Что в Измайлово. Я там всё равно редко теперь бываю. А там пыль, плесень…
Я посмотрел на царя недоумевающе.
— Но сейчас там чисто. Недавно прибрали. Меня ждут. Вот и приедем, ха-ха, свадебку сыграем. Измайлово снова тебе отдам. Всё равно не справляется с ним воевода Пушкин. А ты со своими казаками там как раз будешь.
— Мля-я-я… Я уже к Ахтубе привык, — прошептал я, чуть не плача. — Там река и море рядом, горы на Кабарде… Теперь мне здесь сидеть, что ли?
Я понял, что Алексей Михайлович, замужеством своей дочери на наследнике Персидского престола, расширяет потенциальные границы своей империи. Да и женить хоть одну свою дочь на достойном её избраннике выпал шанс. Ведь не выходили дочери царей Российских замуж потому, что не было им на Руси равных. Не по чину, так сказать. Не выходить же им замуж за царских холопов, как называли себя теперь бояре и бывшие князья? А инородные отпрыски не спешили менять свою веру на православную. Отдавать же дочерей замуж за рубеж со сменой веры, было невместно.
Вот и сидели дочери Алексея Михайловича по теремам, а многочисленные сёстры (дочери Михаила Федоровича) по монастырям и тюрьмам. Как и у Петра Великого, кстати. Да-а-а… И Алексей Михайлович, предвидя судьбы своих дочерей, хотя бы одну решил вывести из этого предначертанного круга.
— Женишься, и езжай куда глаза глядят. Хоть в Персию, хоть на свою Ахтубу, хоть на Кабарду. Может и Евдокиюшка с тобой поедет. Просилась она прокатиться по Волге, вспоминая ваши с ней прогулки по Москва-реке на твоих чолнах.
— Да и по озеру мы с ней под парусом катались, — задумчиво проговорил я.
— Только, это, государь… Я не стану жену в тереме прятать. Мне нужна жена-помощница. Вон, как мои наложницы. Каждая за что-то отвечает. Одна за пошив одежды, другая за прачек, третья за кашеваров, четвёртая за уборку… Ну, и так далее.
— Ха! А моя дочь, за что будет отвечать? — напрягся и нахмурился царь.
— Твоя дочь будет мне помощница во всём. И даже в политике. И гонять всех наложниц.
— Это, как жена царя Фёдора Ивановича? Сказывали, что она даже переписку с патриархами вела. Она и на Русь патриарха сосватала…
— Типа того. На все совещания брать буду. Вместо меня править станет, пока я в походе буду. Казну вести… То, сё…
— Ха-ха! Даже так? Ну-ну… Посмотрим, что у тебя получится. Выпьем, что ли, за это?
— Выпьем, государь.
И мы сдвинули кубки.
Назавтра к обеду я снова прибыл к Грановитой палате, где заседала «расширенная боярская дума», называемая поместным собором. Там снова заслушивали проштрафившихся церковников и брали с них покаянные письма. Некоторых, не раскаявшихся, уводили стрельцы, грубо выворачивая им руки.
Вот, прервав «живую очередь» трясущихся от страха старцев, в зал вошёл я и, не остановленный предупреждённой охраной, прошёл к царскому трону и метров в трёх от царя упал перед ним на колени.
— Не вели казнить, государь, позволь слово молвить, — сказал я, не поднимая головы.
— Говори, принц, — разрешил Алексей Михайлович.
