— Не хотят они. Воли у тебя нет!
— Чего? — опешил я.
— Воли у тебя, Степан Тимофеевич, нет.
— Как это, воли нет? — не мог я прийти в себя.
— Ты всех работать плёткой заставляешь. Подневольно. И судишь жёстко!
— Э-э-э… Кого сужу?
Васька молчал.
— Бездельников и пьяниц сужу. Да, и не я сужу, а мирской суд.
— Это, всё одно, что ты, — махнул рукой Ус.
— Чтобы жить, нужно трудиться. Бог как сказал? «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю».
— Это не про казаков, — скривился Васька.
— А про кого? — удивился я.
— Про крестьян-землепашцев.
— А казаки, что не проливают пот свой? Они этих крестьян-землепашцев и защищают, иначе не будет хлеба.
— Горазд ты складно говорить! — скривился Васька. — Тебя не переслушать.
— А ты говори-говори, я послушаю. Мне понять надо оставлять с собой, или отпустить на все четыре стороны. Живи на своём Хопре. Там воля-вольная. А у меня неволя. Так, что ли?
Васька склонил голову, положив подбородок на грудь, но молчал. Тогда продолжил я.
— Войны хватит на всех. Воевать хочешь? Денег мало от меня получаешь? А где больше? Найди, покажи! Я дам втрое. Казакам с Хопра не нравится моя неволя? Так я не держу привязанными к седлу. Вон Фрол и Иваном и Тимофей на Кабарде гуляют. Там, что, тоже неволя? А где, тогда, воля-вольная, по-вашему? На гуляй поле? Так, идите туда, погоняйте калмыков, да татар крымских. Кто вас держит? Гуляйте! Только тогда и кормитесь сами по себе.
— Про какую войну ты говоришь? Нет больше войны.
— Войны хватит на всех, — повторил я. — И на дедов, и на отцов, и на внуков.
— Вон, домовитые казаки в Черкасской станице, живут на государев кошт. Морды раскормили себе. За два дня не объедешь…
— И что они тебе? Тоже хочешь такую же морду?
Я рассмеялся.
— Не-е-е…
Васька рассмеялся тоже. Потом насупился.
— Правды я у царя хотел найти, но бояре да дьяки дальше посольского приказа не допустили.
— У каждого человека правда своя, Василий, — хмуро произнёс я. — Государю надо, чтобы не разорили его государство, а поэтому всякая смута — во вред. Вот ты, поднял смуту, значит ты — враг, вор, что хочет своровать его царский покой. И он тебя никогда не поймёт. Тем более бояре, которые хотят нажиться на всём.
— Так вот бояре — и есть воры! — воскликнул Васька. — Они всех грабят!
— Воры, но кто Русь от поляков защитил? Бояре! Вот и говорю я, что у каждого правда своя.
Васька задумался. Это не первый такой наш разговор. Много их у нас было, но так и не понял Васька, почему всё, да как быть. Не говорил я с казаками о классовой борьбе. Да-а-а… Наверное настала пора…
— Ты мне одно скажи, Васька: Мы вместе, или порознь?
Ус посмотрел на меня исподлобья и нехотя произнёс:
— Вместе…
Я покрутил головой.
— Не годиться, Васька. Ты так говоришь, словно одолжение мне делаешь. А мне одолжение делать не надо. Я должен тебе верить, а верить я не могу. Ты один раз уже предал меня. Предал и не покаялся.
— Разве ты поп, чтобы тебе каяться, Степан Тимофеевич?
— Я? Я не поп, Васька. А ты не грешник. Ты пока для меня простой вор. Ты же мои деньги украл. Много денег, Васька. Где деньги?
Ус осклабился.
— Во-о-о-т… Наконец-то спросил. Всё ждал, когда спросишь.
— Ха! Как не спросить, когда там почти пять тысяч рублей лежало. На них можно целое войско в Польше нанять, или всем Доном лет пять жить-не тужить.
— А-а-а, — ощерился Васька. — Не отдам! И не скажу, где припрятал. Пытать станешь, язык себе откушу.
Да-а-а… Видел Васька, как я пытал одного крымско-татарского мурзу, когда мы у него про своих казачков спрашивали, что к ним в плен попали. И вроде крови не пустил, а орал мурза так, словно его конями разрывали. Подсмотрел я как-то у бандитов, бывших спецназовцев ГРУ, как они экспресс допрос «торпед» из конкурирующей «бригады» проводили. Много неприкаянных военных было во Владивостоке в девяностых. А я пацаном был, что с меня взять, но эти «спецы» готовили себе «замену». Заставляли смотреть и учиться. Наверное, тогда у меня и произошёл небольшой «сдвиг по фазе». Я совсем перестал бояться крови и собственную боль мог так глубоко засунуть, что мог себе и рану зашить, как Рэмбо. Так и зашил, сначала на спор разрезав себе бедро, даже не покривившись. Разрезал и зашил.
Здесь, за двадцать пять лет общения с казаками и с «простым» трудовым людом, который иногда хотелось порвать на ленточки за его хитрость, тупость, и упёртость, у меня выработался иммунитет на провокационные заявления «трудящихся». Вот и сейчас, глядя на Ваську Уса, я представил его лежащим на правёжной скамье, но вида не подал. Однако, Васька весь задёргался, словно в каждой руке имел не три а шесть суставов. Была у него особая гибкость и этим он мне нравился в спаррингах.
