— Всё, что хотел, я вам сказал, а теперь предлагаю погулять, а для того прошу пройти в баню, там всё накрыто м готово к гулянке.
— У тебя баня, Степан Тимофеевич, как терем воеводы — о двух ярусах. Даже завидно. Такая баня, небось, у царя-государя?
— Нет, ребятушки, у государя Алексея Михайловича банька получше будет, — соврал я.
Баня моя была сделана по такому же проекту, как и в Измайлово, только тут водяное колесо мельницы вращало через редуктор шестерёнчатый насос, который подавал воду по медной трубе в накопительную ёмкость. Из неё, через фильтры, вода растекалась по котлам, душевым кабинам, раковинам и ватерклозетам. Я и жил-то в этой своей «бане», что стояла на берегу Волги, а в посадских хоромах принимал деловых и политических партнёров. У меня везде стояли такие «бани»: и в Ярославле, и на Ахтубе аж в трёх местах.
Причём, секрет шестерёнчатого насоса я не раскрывал. Короб и короб. В одну трубу втекает, из другой с огромным напором вытекает. И секрет четырёх передаточного редуктора никому не показывал. Допущенный к обслуживанию системы народ знал только, как его переключать, да как менять фильтры, или промывать отстойники. Да как чистить фановую систему. И пользоваться в своё отсутствие своим домом я никому не позволял.
Система водяного отопления работала через трубчатые котлы, встроенные в обогревательные печи. В бане стояла печь, типа камина, с дверкой из огнеупорного стекла, что очень нравилось моим гостям. Из котлов вода за счёт нагревания и расширения поднималась наверх и расходилась по бойлерам, нагревающим воду для бытовых нужд, чугунным батареям, и возвращалась обратно в котлы. На самом верху имелись расширительные баки, закрытые гутаперчевой мембраной для того, чтобы вода меньше испарялась.
На первом ярусе «комплекса» находились баня, мыльня, едальня и комнаты для обслуживающей «комплекс» и городские хоромы семьи. На втором и третьем — жилые помещения.
Гости были знакомы с моей баней, так как не раз и не два мы здесь собирались и обсуждали дела наши казацкие, а потому не скромничали. Пили, пели, плясали от души. Погуляли, короче хорошо, а на следующий день разъехались с задумчивыми не от похмелья лицами.
Демидка Шустрый задержался.
— Хочу сказать тебе, Степан Тимофеевич. Ты был с нами честен, я мне кривить душой не хочется.
Он смотрел мне в глаза. В его, вроде бы, карих «радужках» мерцали самоцветы, чёрные «цыганистые» вьющиеся волосы раскинулись до плеч. Он был чуть моложе меня и хоть совсем недавно разменял четвёртый десяток, но казаком был потомственным и атаманствовал по заслугам, а не по родству. Много мы с ним калмык постреляли и порубили.
— Говори, коль есть, что, — хмыкнув и дёрнув бровью, сказал я.
— Ты, кхе, не серчай, Степан Тимофеевич, но, кхе, вот, ты собрал нас за своим столом, как и раньше, а такого разговора, как раньше не получилось. Почему?
Я хотел что-то сказать, но он остановил меня.
— Не говори ничего. Понятно, что ты сделал выбор. А ведь раньше ты часто разговоры про народную тяжкую долю вёл. Мы давно знаем друг друга и на Яике сидели у костра не раз и не два. Ты всегда был не такой, как все. Ну, так это и понятно — сын персидской принцессы… Но ты всегда был честен и всегда держал своё слово. И за то тебе спасибо. Вот и теперь ты не крутишь перед нами, как какой-то ерик[1], а чётко обозначаешь свою позицию. И поэтому, и я скажу…
Шустрый немного помолчал.
— Приходили от Васьки Уса к нам многим посланцы с письмами, в коих звал он нас на Москву, но мы не знали, как поступишь ты и не дали Ваське своё согласие.Тебя ждали, ибо имели и от тебя письмо. Теперь твоё решение у нас есть и скажу тебе, что многие атаманы не довольны им, хотя никто виду не подал. Больше скажу, Ваську Уса мы встретили вчера и говорили с ним. Он сказал, что разошлись вы с ним, а он рассчитывал на тебя. Кхм! Мы все рассчитывали на тебя, Степан Тимофеевич. Может ещё передумаешь?
Демидка заглянул мне в глаза.
— Не разойдёмся мы краями. Сшибёмся в поле. Не страшно?
Я посмотрел в глаза ему. На душе у меня было скверно, но вида я не подавал, так как знал цену приближающихся событий и цену каждого слова и взгляда. Шустрому я верил, но ведь не один Демидка Шустрый в каверзном деле.
— Страшно, Демидка. И за народ обидно, но бунтовать против царя — гибельно для государства. Тут же турки нападут. Или поляки. Или какая другая сволочь. Не могу я рушить государство. Не хочу я смуты.
— Тогда я тебе больше скажу… Что бы ты знал… Васька Ус говорит со слов дядьки своего, Аргашеского воеводы, что одновременно англичане высадятся в Архангельске и отвлекут государевы силы. И поляки нападут на Киев.
— И разве это правильно? — удивился я, даже немного испугавшись.
