— Пытать не буду, а придёт время, сам отдашь и молить станешь, чтобы я помог. Ты ведь не успокоишься. Ты ведь, сознайся, просто захотел большим атаманом стать? Оттого большую ватагу собрал. Да уссался со страху, когда на тебя стрельцы пошли. ССыкло ты, Васька! Затеял дело, призвал народ и бросил его. Поди прочь от меня, никчёмный ты человек! А ещё казаком себя кличет! Атаман из тебя, как из навоза пуля. Лепи не лепи, а всё равно развалится. Ступай!
— Сам ты, — скривился Василий, едва не плача. — это самое.
— Вот и поговорили. Иди. Жируй-жируй на ворованное.
— Да, я! — снова взвился птицей Васька Ус. — Эти деньги! Я войско найму! Я бояр побью, царя сброшу. Дам людям волю!
— Чтобы что-то кому-то дать, надо это иметь. А что у тебя есть?
Васька хватанул несколько раз ртом воздух и бросился от меня прочь.
— Сопроводите его до переволоки и дайте ему котомку сухарей.
— Есть у него деньги, Степан Тимофеевич, — сказал Сава. — Двадцать восемь копеек. Не отнимали.
— Двадцать восемь? До Хопра добраться хватит?
— С лихвой!
— Ну и ладно!
У меня на душе, не смотря на разлад с Васькой Усом, отчего-то было легко.
— Бог с ними, с деньгами, — подумал я. — Тем более, что после нашего разговора он постарается их потратить с умом. И, думается, что если он вскорости станет набирать новое войско, он не будет рассчитывать на меня и подойдёт к делу с большей ответственностью.
Собрав атаманов, откликнувшихся на мой письменный призыв, отосланный из Москвы ещё в марте, я увидел перед собой подтянутых, напряжённых телом и озабоченных лицами людей.
За эти годы ко мне примкнули многие «вольные» казаки Дона, Яицкие казаки, казаки Самары. И это я не считаю приписанных к моим вооружённым силам. Но сейчас мои командиры мне не были нужны.
— Братья-казаки, вот для чего я вас созвал, — сказал я, оглядев около двадцати человек, сидящих за большим круглым дубовым столом. — Грядут трудные для всех нас дни. Трудные тем, что во время людской смуты каждому придётся выбирать, на какую сторону склоняться.
— О какой людской смуте ты говоришь, атаман⁈ — Спросил атаман Самарского казачьего войска Харитон Нагой.
— О той, которая вот-вот случится. Собор совсем закабалил крестьян, прикрепив их к имеющемуся наделу и запретив переход на лучшие земли. Многие не приняли новые обряды и крест латинский, что признали на том же соборе.
— Как, латинский крест⁈ — крикнул Митяй. — Крыж признали⁈
— Крыж-крыж, — кивнул я. — и креститься двуперстно запретили, или — анафема.
Атаманы машинально перекрестились и, глянув друг на друга, рассмеялись. Все держали поднятыми два пальца.
— Не запретят нам креститься так, как крестились наши пращуры, — сказал Егор Малой, второй атаман казаков с Самары.
— Ещё как запретят, — сказал я. — На кострах жечь станут. Кхм-кхм… Но я сейчас не об этом. Поднимется народ, или нет, а я вас должен о том предупредить. Намедни говорил с Васькой Усом, что в прошлом году ходил на Москву правду искать. Говорит, что войско собирать будет. Снова на Москву пойдёт, правды искать, воевод и бояр бить.
— Бояр бить⁈ — удивился Васька Горбыль.
— Воевод⁈ — воскликнул Демидка Шустрый. — А било у Васьки Выросло, чтобы воевод бить?
Все заржали.
— А я бы тоже кое кому набил бы кое что, — подал голос Нагой.
— Кое что набить не получится, — бросил кто-то. — Бить, так бить намертво.
Это оказался атаман со среднего Дона Тимошка Пушкарь.
— Только тронешь кого, сразу войско пришлют, — добавил он же.
— Вот и я говорю, — вставил я. — Хорошенько надо подумать. Сразу упреждаю, что службу царю я не придам. А оттого не обижайтесь, ежели встретимся на бранном поле супротивниками.
— Да-а-а, Степан Тимофеевич, задал ты нам задачу, — почесал бороду Харитон Нагой. — Вроде, кхе, не хотелось бы тебя супротивником видеть, но, кхе-кхе, чему быть того не миновать.
— Ты против народа пойдёшь? — удивился Пушкарь.
Ответить я не успел.
— Да оженил его царь на своей старшой дочке, вот и притух, Сепан Тимофеевич.
— Нас на бабу променял? — бросил, похохатывая, Пушкарь.
— Ты, Тимофей, не зарывайся, — произнёс я спокойно и тихо, но так, чтобы он слышал. — Какая моя жена тебе баба?
Пушкарь мгновенно побелел лицом.
— Прости, Степан Тимофеевич. Язык мой — враг мой. Вырвалось случайно. Прости!
— Прощаю. И скажу всем. Что сам ни на кого не пойду. И постараюсь сидеть на Ахтубе ровно, если царь не призовёт. Да у него и других воевод достаточно, чтобы против вас выстоять. Не справитесь вы с ними. У царя сейчас тысяч триста войск соберётся легко. После польской войны много солдат отставных без дела шляется. Да и казаков…
— Кто такие солдаты? — спросил Демидка Шустрый, атаман с Яика.
— Это так новых стрельцов зовут. На немецкий манер. Солдаты, рейтары…
— Этих солдат нам бы прибрать, да они денег стоят, — тихо проговорил Пушкарь и косо глянул на меня.
Пушкарь — один из не многих, кто знал, где у меня спрятаны на Дону две заначки. Я его взгляд, вроде как, не понял, пропустив мимо. Пушкарь тут же опустил голову, спрятав глаза.
