Алексей Михайлович посмотрел на меня, поставил на стол бокал прозрачного тонкого стекла со светлым креплёным вином, типа портвейн.
— Ну-у-у… Тебе ведь власть не нужна, как я понимаю. Тебе хочется и нравится заниматься торговлей, выращиванием картофеля и подсолнухов, ловить рыбу, охотиться… Правильно?
— Ну-у-у… Правильно, но не совсем. Мне нравится власть и нравиться править. Но только там, где от меня что-то зависит.
— Например, — на Ахтубе? — уточнил царь.
— Да! Например, — на Ахтубе. Там все делают то, что я сказал и так, как я считаю правильным. Даже церковники. А править там, где с тобой спорят, извиняюсь, до усрачки, а потом — «царь решил и бояре приговорили»… Это я про твой престол, если что…
— А почему, тогда письма появляются, — спросил царь, — если ты не хочешь моего престола?
— Значит, — это кому-то надо. Кому-то надо на меня тень навести, потому и под меня писано.
Всё шло совсем не по моему сценарию, и я прямо телом чувствовал, как срываюсь, соскальзывая в пропасть.
— Значит это, всё-таки ты? — спросил государь.
У меня перехватило горло и сказать я ничего не смог. Однако прямо посмотрел царю в глаза. Царь вздохнул.
— Я так и думал, — сказал он — Ведь это ты учил меня составлять «логические цепочки». Я много сидел над докладами, кои касаются тебя. Твоих и про тебя… Ночи на пролёт я складывал слова и когда прочитал, что ты, едва приехал в Москву, будучи вызванным моим батюшкой, встретился с князем Лыковым, то всё понял.
— Что ты понял? — чуть охрипшим голосом спросил я и откашлялся. — Кхым-кхым.
Я судорожно обдумывал пути отступления. Да, какого, нафиг, отступления? Бегства! Но окидывая мысленным взором обстановку, понимал, что через вооружённую охрану мне, безоружному, не пробиться. Если только разбить стекло оранжереи?
— Понял, что ты не мог не посетить крёстного своего отца. Как он, кстати, себя чувствует? Не болен ли?
— Не болен. Хорошо себя чувствует.
— Сколько ему сейчас лет, Тимофею Васильевичу?
— Кхым-кхым! — откашлялся я снова. — Тимофей Иванович он.
— Ой, только не надо меня дурачить. То, что ты случился там, где появилось письмо подмётное, это стало последним осколком. Помнишь, как мы собирали с тобой мозаику, что привезли мне из Рима? Мадонну с младенцем. Ох и славная картина, хоть ты и назвал её латинской ересью. Помнишь?
— Помню, — сказал я хмуро.
— Так вот… Ты прав в одном, кто-то, кто знает эту историю про внука Василия Шуйского, хочет тебя спровоцировать на действие. Ты не хочешь, а кто-то сильно хочет и думает, что ты забоишься, что я всё пойму, и поднимешь своих казаков. А ты, видишь, какой хитрый! Ты главного наследника, отца своего, спрятал так далеко, что я не достану, да? Да и войско у него сейчас, мне доложили стотысячное? Да за тобой ещё тысяч десять казаков поднимется, ежели тебя тронуть. Да другие казаки, ты сам пишешь, уже готовы подняться. Ты мне, что цугцванг[1] приготовил? Куда ни кинь, всюду клин? Ха-ха…
Я продолжал обдумывать варианты бегства. Не верил я, что Алексей Михайлович забоится моего отца с армией. Правда, за ним может подняться и персидский шах, благодарный мне за то, что я отказался от его трона. Он запросто может отправить воевать пришедших в Персию узбеков. Там уже тысяч двадцать скопилось сирых, убогих и жаждущих разбогатеть за счет урусов.
— Что молчишь? Не стану я тебя в яму бросать. Не бойся и не делай глупостей. Я, действительно, не хочу тебе зла. Ты много сделал для меня и для государства. Кхм! И ведь ты родил мне внука. Мало ли что может случиться с Алёшкой, Фёдором, Иваном. Вон, Димитрий, Семеон… Один и года не прожил, другой пять лет всего… А у Марии одни девки выживают, а ребята помирают.
— Да, пусть Алёшенька живёт долго. И другие ребятишки, — пожелал я здравия и перекрестился.
— Пусть, — как-то безвольно проговорил государь а я подумал, что когда умрёт Алексей, подумают, что я освобождаю путь для своего сына.
— Кто ещё догадывается? — спросил я, думая, что прав был Алексей Михайлович, когда писал, что у него есть дела и «посерьёзнее». Куда уж серьёзнее? А я смеялся… Ха-ха… Вот и досмеялся.
— Догадывается? О чём? — округлил глаза царь.
— Вот же ж, — подумал я. — Играется. Хочет, чтобы я сам сказал. Признался.
— О том, что действительно есть потомки Василия Шуйского.
— А они есть? — спросил царь, чуть прищурив правый глаз.
Я вздохнул. Дразнить Тишайшего было опасно для здоровья. Царь мог вспылить и наделать глупостей, за которые потом может сожалеть, но тогда уже может быть поздно.
— Есть, — сказал я.
— И бумаги есть? — спросил царь.
— Есть, — сказал я. — Даже письма шаха Аббаса и «нормальное» свидетельство о браке.
— Даже так? — силён ты брат. — Хотя… Мы с тобой не братья. Ты теперь родовитее меня. Рюрикович…
Царь пристально смотрел сквозь стекло на заснеженный двор, где собирали снег гля горок и лепили снеговиков царские дети с няньками и мамками.
