— Не факт, не факт. Думаю, это могут быть англичане. Ведь у них не получается с тобой договориться о торговле, так?
— Так! — кивнул головой Алексей.
— Вот в этом направлении и будем копать. Только очень осторожно, как в песке норку. В любой момент может осыпаться. Там людишки ушлые и очень опасные, да и вспугнуть никого не хочется.
Мне, собственно, было всё равно, на кого может выйти Приказ тайных дел или мы с государем лично, так как я-то точно знал, что подмётные письма разбрасывал я сам. Однако кто-то же изготовлял мои документы? И этот кто-то знает, что документы у меня и когда я ими воспользуюсь, обязательно ко мне придет и предъявит доказательства их фиктивности. Чтобы «взять меня за жабры». Подчинить воле своей. Хе-хе… Ну-ну…
— Англичан не так уж и много, — думал я. — Всех к ногтю, и дело с концом. Но могут быть задействованы и наши. Могут? Обязательно в группе заговорщиков есть и «наши» высокородные бояре. И они бы давно бы вышли на меня. Только уж очень я подвижен и то на Ахтубе прячусь, то на Кавказе. Прав государь в одном — начинать надо с тех, кто был рядом с соляным и медным бунтами. Много времечка прошло… Ну, да ничего…
— И ещё, государь… Не прими сей совет за ещё один шахматный ход, обкладывающий, как ты говоришь, тебя, но церковную реформу лучше бы отменить.
— Почему? — Удивился царь.
— Потому, государь, что недовольных этой реформой слишком много. Думал я увести этих людей от Москвы, и увёл, но их оказалось так много, что еслиони в гневе вернутся, то никому мало не покажется. А меня они слушаются, пока я не противлюсь им. А как только встану супротив, — быстро на вилы поднимут. А вилы у меня на Ахтубе из кованого железа сделаны. Очень острые и крепкие.
— Сколько их там у тебя, людишек? — спросил, нахмурившись, Алексей.
— Списки книг я с собой взял. Э-э-э… На память если, то тысяч пятьдесят.
— И ты, естественно, как и докладывал, всех их немецкому строю и другим воинским премудростям обучал?
— Так чем ещё зимой заниматься? Рыбу-зверя ловить, да стрелять колоть обучать. У меня ведь там калмыки… От них обороняться уметь надо.
— Научил, значит, обороняться? — в голосе Алексея Михайловича зазвенела сталь.
Я посмотрел на государя и со вздохом сказал:
— Всё ещё поправить можно.
— Как поправить! — вскричал фальцетом Алексей. — Что поправить! Поправили уже! Аж патриархи своё слово сказали! Хочешь Никона вернуть? Паразит! Мерзавец! Сколько он мне крови испортил!
— Тихо! Тихо, государь! Не ровен час в голове сосуд лопнет и останусь я один. А одному ох, как трудно править.
Царь попытался вдохнуть и не мог. Глаза его выпучились. Алексей Михайлович поднялся со стула и продолжая делать судорожные движения головой, схватился за грудь. Лицо его стало походить на большую свёклу. А у меня с собой не было ни нашатыря, ни какого другого лекарства. Не было даже корня валерианы.
Царь постоял-постоял, сделал шаг назад и, привалившись спиной к пальме, сполз на землю.
— Он прислонился к пальме и дал дуба, — промелькнула у меня пошлая мысль.
[1] Цугцва́нг — положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции.
Всё это произошло так быстро, что стража, стоявшая невдалеке, не успела понять, что с объектом охраны что-то происходит неладное?
— Лекаря! — крикнул я, и только тогда рынды сдвинулись с места.
Сам я тоже не шевелился и сидел на стуле за круглым столом под присмотром, не сводившей с меня взгляда охраны, ровно. Ещё не хватало, чтобы меня обвинили в покушении на государя. Да и не лекарь я…
Один рында метнулся за дверь, другой к нашему столу. Лекарь всегда находился рядом с государем, так как у Алексея Михайловича подобные приступы случались, едва ли, не ежедневно. Полагаю, у царя имела место и стенокардия, или, как тут называли эту болезнь, — «грудная жаба». Алексею почти ежедневно пускали кровь, и как его организм до сих пор терпел кровопускания, я не знаю.
Рядом с царём довольно быстро появился царский лекарь Стефан фон Гаден.
— Что случилось? — спросил лекарь меня, приподнимая царю, одно за другим, веки.
Гаден прибыл ко двору при мне, в пятьдесят седьмом году из Киева, присланный бояриным Василием Васильевичем Бутурлиным и поначалу выполнял функции цирюльника. Он и меня стриг и брил, а, когда требовалось, и лечил. Вскочил у меня как-то от переохлаждения фурункул на, э-э-э, левой ягодице. Цирюльник хотел его резать, но я сначала не дался, опасаясь, воспаления и заражения крови.
Потом я вспомнил, что видел у царя в палатах на подоконнике растение алоэ, вспомнил, что это хороший антисептик, и решился на операцию, потому что ни лук, ни подорожник, приложенные сверху, желаемого результата не приносили. Заставив лекаря простерилизовать инструменты методом кипячения, я отдался в руки Гадена и, к своему удивлению, выжил.
С тех пор он относился и ко мне, и к алоэ с уважением. А я, попав на Кавказ, первым делом отправил разведчиков искать алоэ, так как видел его, произраставшим в Дагестане самолично.
— Государь встал, захрипел и упал, — сказал я, не вдаваясь в особые подробности.
