— Не расстраивайтесь, мой друг. Вы поступили опрометчиво, но благородно. И, знаете, я не обвиняю Волика. Он сам не сознает того, что он делает, скрывая от нас дарование, будь то чужое или собственное. Искусство для него — это пустышка. Ему внушили, что картины в золотых рамах могут висеть только в богатых домах, а книги пишут для мечтательных барынь. Он даже не представляет того времени, когда кузнец возьмет в руки роман, а пахарь с наслаждением будет слушать Чайковского или Баха! Вы знаете, один раз я был счастлив. Да-с. И, как вы думаете, почему?
Я никак не думал. Мой взрослый друг поднял указательный палец и торжественно произнес:
— Я нашел талант! Настоящий талант! Я нашел его среди многих способных молодых людей, как вы, как сотни других. Но если бы вы знали, каких усилий мне стоило уговорить родителей отобрать у мальчика губную гармошку и отдать его мне в ученики! Я не просил платы и не взял, когда мне потом ее предложили. Моя цель была — вырастить музыканта!
— И вырастили?!
— Собственно, еще нет, пока он только студент Петербургской консерватории, но какие надежды! Какие огромнейшие надежды! Вы не читали «Власть труда»[29] за двадцать первое?.. Впрочем, да-с… Один работник губкома, Егор Васильевич…
— Дядя Егор?!.
— Что?.. Да, возможно… Узнав об этом, сказал мне: «Вы, товарищ. Коленов, для нас тоже находка. Партийное вам спасибо!»
— Елизар Федорович, а ведь это правда: рисовал-то не Волик.
— Верю. Но кто? Кто это дарование?!
— Не знаю.
— В этом и вся беда. Ищите его, мой друг! Ищите!
Поиски автора рисунка начались сразу же. Мы с Сашей и другими мальчишками расспросили во дворе почти всех взрослых, не знают ли они, кто хорошо рисует акварельными красками, но все только разводили руками. И вдруг один пацан прибежал к нам и, протягивая бумажку, таинственно прошептал:
— Вот нашел, гляньте!
Мы выхватили у пацана сильно измятый лист, оказавшийся рисунком, и поразились: Волик, как живой, сидел за столом и читал книжку.
Вот уж не думал я, что так хорошо можно рисовать простым карандашом, да еще портреты! Теперь сомнения не было: дарование живет в избушке Рудых, но кто именно? Кузнец? Тетя Груша? Или сестренка Волика?..
— Давайте в окно поглядим, — предложил Саша.
Это было, пожалуй, лучшее, что можно придумать. К тому же, на дворе уже стемнело, а окна у Рудых без ставен и завешены бумажными шторками только снизу.
Убедившись, что за нами никто не следит, мы подошли к избушке. Я взобрался на Сашину спину и заглянул в окно. Такая же кухонька, как у Саши. А вместо двери в комнату — дверной проем с откинутой в обе стороны ситцевой занавеской…
— Ну, чего долго так? Спину больно! — взмолился подо мной Саша.
Я спохватился и стал присматриваться к обитателям дома. Волик, сидел за кухонным столом, читал книгу. Мать его, тетя Груша, вязала на лавке чулок. Кузнеца не было. Я уже хотел слезть, как вдруг разглядел в самом дальнем уголке комнаты всех трех Воликиных сестренок. Они сидели на сундуке под образами. Красноватый свет от лампады ложился на их простоволосые головы и лист белой бумаги, который одна из них держала перед собой на коленях. Быстро-быстро водя по нему карандашом, она то и дело вскидывала свое хорошенькое лицо на Волика, щурилась и снова чертила карандашом. Она рисовала Волика! От неожиданности я вскрикнул, «опора» моя рассыпалась и разбежалась, а я со всего маха рухнул в грязь, чуть не разбив локтем оконные стекла, и тоже хотел дать стрекача; но чья-то сильная рука поймала меня за шиворот и выволокла из грязи. Это был Волик.
— Ты чего под окнами шаришься, падла?!
Я весь съежился, ожидая удара, но тот так тряхнул меня, что оторвалась пуговица, и потащил к сеням.
— Вот я тебе покажу шариться… А ну, в хату!
Это как-никак было почти спасение. Мешком я ввалился в комнату и предстал перед перепуганной насмерть тетей Грушей.
— Ах ты, батюшки, да кто ж это?!
— А вот спроси его, зачем он под окнами лазит!
Я стоял, опустив голову, весь вывалявшийся в грязи не смея взглянуть в лицо матери Волика.
— И одет-то вроде бы ладно. Да никак это учителки сын?
— Он самый, — сердито подтвердил Волик и, зло глядя на меня, сел на лавку. — Ну?!
Я кое-как пришел в себя, отдышался.
— Не вор я, тетенька.
— Кто тя знает. И воровать-то у нас — поискать надо. Чего опять?
— Позвольте рассказать, тетя Груша?
— А как же? Говори.
— Мы хотели узнать, кто у вас тут рисует…
— Марья вон рисует, а тебе что?..
— Мама! — с упреком перебил Волик, но я уже не обращал на него никакого внимания.
— А это?.. Это тоже она рисовала? — выхватил я из кармана сложенный лист с карандашным портретом Волика.
Тетя Груша посмотрела на протянутый ей рисунок, и темное обветренное лицо ее посветлело.
— Она, Марья. — Но тут же отняла у меня листок и опять сердито сказала: — А вам-то на что? Чего вы к нам пристали: кто да кто?
— Так ведь она и есть дарование, тетенька! — выпалил я, не помня себя от радости. — Понимаете, мы же ее художнику покажем! Настоящему!..