— Глухонемая она, чего ее казать-то? На смех, что ли? Богом дите обижено, вот и тешится. А изгаляться над ней, пальцем чтоб на нее тыкали… Знаю вас, просмешников, хватит!
— Да ведь она великим художником будет! — не унимался я. — Ведь она так рисует, что ее сам Елизар Федорович учить будет! Еще дальше пошлют!
— Это куда дальше-то?
— В академию! — бухнул я. — В Петербургскую!
Женщина отерла подолом глаза и смотрела на меня, силясь понять, в чем я ее убеждаю.
— Диво экое! Не слыхивала я, чтоб девки в художниках ходили. Да и что с него, с рисунка-то, толку? Кабы еще ковры малевала… Да нешто нам по карману… Танюха, а ну, дай-ка сюда Марьино рисование, — вдруг обратилась она к одной из девочек.
Та тотчас принесла листок, а Маша вся вспыхнула и клубочком забилась в угол. Я взглянул на бумагу и ахнул: опять Волик! И опять, как живой, сидит за столом с книгой и сосредоточенно хмурит брови. Как же она здорово и похоже рисует!
— Вот это дарование! Вот это гений! — восхищался я, то приближая, то удаляя от себя портрет, совсем как Елизар Федорович.
— Непонятно ты больно, сынок. Хорошо, что ли?
— Прекрасно! Замечательно! Тетя Груша, дайте мне этот рисунок, я обязательно покажу его Елизару Федоровичу! Он ее бесплатно будет учить! Он сам сказал!..
— Бери уж…
Тетя Груша смахнула рукой навернувшуюся слезинку, а я аккуратно сложил листок и засунул в карман. И посмотрел на Машу. Девочка, видимо, поняла, что рисунок ее очень понравился, и смутилась еще больше.
Волик пошел проводить меня до угла.
— Только ты никому не говори про нее, ладно? — сказал он мне на прощание.
— Клянусь! А почему не говорить?
— Узнают, что глухонемая, опять смеяться над ней будут. Хочешь дружить? — неожиданно и просто предложил он мне, протянув руку.
Еще бы я не хотел!
— Факт, хочу! По-настоящему?!
— Ладно, — весело произнес из темноты Волик. — Дойдешь? А то, может, забоишься, провожу малость?..
— Дойду! — сказал я и убежал к дому.
У крыльца меня окликнул Саша Седенький.
— Побили? — спросил он, сам дрожа от холода или от страха.
— Вот еще! А я с Воликом подружился! — ошарашил я приятеля, умолчав, как обещал, о самом главном: о Маше.
А утром я влетел к Елизару Федоровичу и брякнул с порога;
— Вот оно, дарование! Глухонемая! Маша Рудых!..
Художник с прежним изумлением разглядывал портрет Волика, но вслух восторгаться не стал. А потом сказал:
— Да-с. Это несомненная одаренность. Но до портрета еще далеко. Я с удовольствием займусь ею, но передайте Машеньке, что она должна будет делать все, что ей скажет ее учитель, то есть я.
В школу я пошел вместе с Воликом.
Однако новые большие события заставили меня забыть и о Елизаре Федоровиче и о глухонемой Маше.
На самом первом уроке Яшка Стриж нашел в своем ранце какую-то записку, прочел и, побледнев и трусливо озираясь по сторонам, сунул ее назад в ранец. А на перемене пристал ко мне:
— Это кто писал? Кто писал, знаешь?..
И тыкал мне в нос бумажкой. Нас немедленно окружили, а Яшка размахивал неизвестной запиской и жалобно пищал:
— Гляньте, мальцы, чего мне такое пишут! Чего мне грозятся, когда я невиноватый!
Записка пошла по рукам. Попала и ко мне. На тетрадном листе ровными крупными буквами было написано:
Бойскауты отняли у меня записку и обещали показать ее директору школы. А Валька Панкович заносчиво заявил:
— Мы узнаем, кто это писал, и за клевету на бойскаута будем судить по всей строгости! Нас не запугать!
— Подумаешь, запугали! — поддержал его «беляк» Федька.
— Это они писали! Они, точно! — визжал Стриж, показывая на нас с Воликом.
Бойскауты кричали, размахивали перед нами кулаками и хвастали своим бесстрашием и силой, но всю перемену проходили только кучками и придирались ко всем остальным мальчишкам. А после большой перемены, когда в классе никого не было, кто-то прилепил на доске еще более страшную листовку:
И мы, и бойскауты, увидав эту новую листовку, сначала даже опешили. А когда убедились, что Стрижа в классе нет, все бросились на школьный двор искать Яшку.
И действительно, в открытом настежь полутемном сарае, за поленницами свеженапиленных дров лежал на земле связанный по рукам и ногам Яшка Стриж. Во рту у него торчала грязная тряпка.
Когда ее вынули, он завизжал, как ошпаренный поросенок. Но кто и когда мог это сделать, если Стриж всю перемену ходил с бойскаутами и был под такой надежной охраной?
В сарай прибежали напуганные случившимся директор школы и педагоги. Стрижа подняли, отряхнули от мусора и пыли и осмотрели. Весь он был в ссадинах, и из его клюва-носика текла кровь. Трясясь, как в лихорадке, Стриж рассказал директору, что, когда он с товарищами проходил мимо сарая, кто-то сзади зажал ему рот и затащил за дрова, а потом били. Но кто бил и кто писал «приговор» — Яшка не видел.