Этим вечером я ехал обратно в Ригу один, мои партнёры решили провести выходные в Петербурге. Сегодня мне особенно хотелось домой, к жене и детям. Дорога уже не была такой скользкой, было начало апреля, и не было даже заморозков по ночам. Только в некоторых местах, где зима уж никак не хотела отступать и в лесу ещё лежал снег, трасса покрывалась подлым белым инеем, на котором можно было запросто соскользнуть в глубокий кювет.
Когда я позвонил домой и сказал, что выезжаю, я знал, что там за меня уже мысленно молятся, чтобы я благополучно доехал, и ждут, сидя на кухне возле окна.
Ленивый таможенник берёт мои документы, заглядывает внутрь машины и просит открыть багажник. Рядом стоит пограничник и смотрит на меня неприветливым взглядом, в котором читаются его мысли: «И какого хрена ты по ночам ездишь? Вот сейчас раскрутим тебе машину по винтику!» Знаю точно, он этого делать не будет – служебная собака спокойно виляет хвостом, показывая, что в машине нет ничего, что могло бы их заинтересовать. Но по нему видно, что он не в духе и ко мне не расположен.
– Незадекларированная валюта с собой есть? – задаёт он дурацкий вопрос, на который заранее знает ответ.
К его удивлению, я соглашаюсь:
– Есть!
И у него, и у таможенника округляются глаза.
– Где?
Делаю паузу и признаюсь:
– На кредитной карточке!
Они разом разочарованно вздыхают, таможенник улыбается, видно, он не так хочет спать и не потерял чувство юмора, пограничник что-то бурчит, уходит в свою будку и вскоре выносит мой паспорт с отметкой о пересечении границы.
– Держи, умник!
Час еду по Эстонии, тут всё без проволочек на границе с Латвией, сравнивают мою физиономию с фотографией в паспорте и желают счастливого пути. До дома еще больше двухсот километров. Вжимаю педаль газа в пол, зная, что в это время полиция уже спит. Кажется, что свет фар мечется по лесу на поворотах или убегает далеко в поле, освещая там какие-то строения, потом длинные лучи снова ложатся на асфальт. Открываю окно, чтобы свежий ветер обдувал мне лицо и не дал заснуть, но это уже мало помогает, глаза начинают предательски закрываться. Я останавливаю машину и выхожу.
Вокруг меня поле, а над головой холодное звёздное небо. И вдруг я прихожу к поразительному выводу – на той стороне, в России, небо больше и выше! Я ощущал это не раз, но не придавал значения, а сейчас увидел это как-то очень ясно. Может, из-за того, что страна больше, и неба там больше?! А мы просто этого не замечаем! Несколько раз приседаю, размахиваю руками, пытаясь взбодриться, снова сажусь в машину и срываюсь с места.
Почему-то оставляю машину не возле дома, а на стоянке и иду по неосвещённой улице, на всякий случай сжимая в кармане рукоятку финского ножа. Сейчас неспокойное время. На кухне, как всегда, горит свет, и это самый светлый в мире маяк, ради которого я готов на любые испытания.
Ночью раздался щелчок, как от автоматически включающегося старого холодильника, а потом ахнул взрыв. Закрытые жалюзи подпрыгнули до самого потолка и потом обрушили на пол всё стекло, вылетевшее из разломавшихся оконных рам. Нас спасли жалюзи – если бы не они, стекло изрезало бы всё вокруг. На улице всё пылало. Мы вскочили с постели и бросились в детскую. Накинув на себя какую-то одежду и завернув детей в одеяла, выбежали на улицу. Недалеко от нашего окна в асфальте зияла глубокая воронка, вокруг пылали машины, а по двору летал бензобак, из которого вырывался сноп пламени. Из дома выбегали всё новые и новые люди, полуголые, с детьми, выводили стариков и собирались поодаль, с ужасом взирая на происходящее. Лера испуганно смотрела на меня, словно спрашивала: «Генрих, это тебя хотели взорвать?»
Пожарные приехали на удивление быстро, направили на пожарище свои пенные струи, и вскоре всё потухло. Спросонья я не сразу вспомнил, что свою машину оставил на стоянке, и мне казалось, что на воздух взлетела именно она; примерно так же думала большая часть нашего дома. Потом шок прошёл, и я вспомнил, что моя машина на стоянке. Сразу стало легче – значит, взрыв был адресован не мне.
Остаток ночи в доме уже никто не спал, у тех, у кого остались целыми лампочки, они горели до самого утра, просвечивая через натянутые в проёмах окон простыни или одеяла. И до нас докатились бандитские разборки. Лера уложила детей в отдалённой комнате на другой стороне дома, куда не донеслась взрывная волна и даже стёкла были целы. Старший обнял младшего, которого знобило от страха, и попытался с ним уснуть. Лера сидела рядом с ними, нежно поглаживая то одного, то другого, а я стоял рядом и просто смотрел, соображая, что делать дальше.
