— Доброе утро, — ответил Гуров. — Я в вас не сомневаюсь, срабатывает природная трусость и дурные привычки.
Счастливо. — Он сел за руль и покатил в министерство.
Как ни рано пришел в кабинет Гуров, здесь уже находились и Станислав, и старые сыщики Нестеренко и Котов, которых он привлекал к работе время от времени уже не первый год. Валентин Нестеренко и Григорий Котов были уволены на пенсию, четверть века отработал и гуляй, а то слишком умный. Таких в России с семнадцатого года не любят, было время, и сажали либо отстреливали, теперь выталкивают на пенсию. Они служили в коммерческих структурах охранниками, но мучились от скуки и по первому зову являлись, уверенные: Лев Иванович что угодно заставит делать, но скучать не даст. Такие внешне различные, по привычкам и манере разные люди в жизни попадаются редко, они чаще встречаются на экранах — в комедиях, в которые режиссер подбирает актеров по принципу их противоположности.
Нестеренко — типичный русак, худой, высокий, жилистый, несколько прямолинейный, упрямый, настойчивый.
Если он взял след, то его можно только убить, сбить со следа, стряхнуть Валентина невозможно.
Котов — типичный еврей, невысокий, кривоногий, с унылым длинным носом, извечной грустью в карих глазах, всегда сомневающийся, внешне рассеянный и задумчивый. По одному делу Грише пришлось разрабатывать буфетчицу из Шереметьево-2, не желавшую давать свидетельских показаний. Котов ходил за женщиной от зари до глубокой ночи, носил за ней сумки из магазина, в дни ее работы сидел в буфете всю смену, пил кока-колу и кофе декалитрами, довел несчастную до того, что она стала приглашать его в дом, кормить. История кончилась тривиально — они поженились, родили сына и жили счастливо.
Нестеренко изображал антисемита, Котов обзывал напарника недобитым нацистом, при этом они прекрасно работали в паре и были друзьями.
Гуров поздоровался, занял свое место за столом, спросил:
— Ребята, вы в курсе задания?
— В общих чертах, — ответил Нестеренко. — Оно мне не кажется сладким, хуже того, я считаю решение подобной проблемы нашими силами нереальным.
Нужна кропотливая работа в отделениях, райуправлениях.
— Ты опытный, трезво мыслящий опер, Валентин, — сказал Гуров, взглянул на Котова. — Гриша, что молчишь?
— Сказать нечего. — Котов достал платок, высморкался. — Вы, Лев Иванович, не держите нас за мальчиков. Валя славянин, открытая душа, говорит, что думает. Вы, господин полковник, все решили, прикинули, командуйте. Наше дело — выполнять, под нож и пули не подставляться.
— Ну до чего хитрый, сил нет. И комплимент старшему выдал, и на вопрос не ответил, — возмутился Нестеренко. — Я глупый славянин, а он хитрый еврей.
— В Нюрнберге вам исчерпывающе ответили, — заметил Котов.
— Кое-какие соображения у меня действительно имеются. Они не в ладах с нравственностью и моей совестью, но об этом позже, — сказал Гуров. — Под одну группу отморозков я человека подвел, но таких групп в Москве много.
Ваша задача определить их дислокацию, получить установочные данные на главарей. Уверен, вы будете работать не ногами, а головой. Все необходимые данные имеются в компьютерах райуправлений, возможно, и в одном месте — в Управлении по борьбе с организованной преступностью. Гонористым ментам объясните, что выполняете приказ первого зама Шубина, давайте телефон генерала Орлова.
— Извини, Лев Иванович, — сказал молчавший до этого Станислав. — Тебе, безусловно, известно, что ни потерпевшие, ни свидетели показаний на данную публику не дают. И как бы ты с нравственностью и своей совестью ни обращался, положение не изменится.
— Мне известно, — Гуров кивнул оперативникам. — Выполняйте.
— К вечеру доложим, — ответил Нестеренко и вышел из кабинета следом за Котовым.
— Очень верно написали Стругацкие — "трудно быть Богом"? — спросил Станислав.
— Не знаю, не пробовал, — ответил Гуров, раскладывая на столе документы. — Давай попытаемся не трепаться и немного поработаем.
Толик Агеев, хорошо одетый, с выправкой гвардейца, с лукавой усмешкой на лице, вышел из подъезда своего дома, закурил и мгновенно преобразился.
Фигура его обмякла, движения стали расхлябанными, походка то ли моряка, то ли пьяницы, улыбка исчезла. Толик сплюнул сквозь зубы на стену дома и потащился по улице, загребая вихляющими ногами по лужам. Вскоре к нему присоединилась одна фигура, вторая, когда группа вышла на парковую аллею, их было уже человек двадцать. Они не разговаривали, не смеялись, двигались молча, неся перед собой волчью злобу и опасность. Они еще никого не тронули, а парк мгновенно опустел, замаячил милицейский патруль и тут же растворился в сумерках.
— Присядем, — обронил Толик.
— Скамью разверните! — приказал Командир.
Тут же массивную скамью перенесли с одной стороны аллеи, поставили напротив другой, образовав "купе", расселись. Два парня вынули из сумок бутылки. Толику и Командиру вручили стаканчики, сами пили из бутылок. Выпив стаканчик виски и закусив, Толик сказал:
— Кто пить не умеет, пусть воздержится. Кстати, позорного в отказе ничего нет, я сам практически не употребляю. Хочу посоветоваться.