Я ожидал услышать визг и второй выстрел, однако… раздался только отчаянный лай Мурзы, пустившейся вдогонку за зверьем, и… крепкий отборный мат.
— Пудов на пятнадцать штука!.. Тьфу, сопляк… Теперь догони, поцелуйся!..
…Темнеет. В лицо брызжет косой дождик. Есть хочется — прямо живот подвело. А на сердце тошно от неудачи.
— Так же вот, как только Пилсудский пришел, — басит рядом Павлюк, — отбывал я резервную в Пружанах. Коноводом был у поручика. Поедем, бывало, на кабанов. Что ж, усядутся папочки за пнями, да только пах-пах! пах-пах!.. И все на ветер! «Чтоб у вас, говорю, ручки поотсыхали!» А мне стрелять не дают. Карабиночка, брат, игрушка, французская. Не выдержал я однажды: как дал, так кабан только «ай!» и готов. «Все одно, говорю, пан поручик, он на вас не пошел бы, а мне было в самый раз». У пана, брат, рука нагулянная, пшеничная, как зачерпнул мне по рылу — только искры из глаз посыпались… Залился я юшкой, плюнул, карабинку оземь! «Чтоб тебе, говорю, вместе с ним захолонуть!»
Я смеюсь, но нельзя сказать, чтобы так уж было весело. Так и тянет взглянуть на медвежью, ржаную лапу моего учителя. А «рыло» у меня было тогда совсем еще юное, деликатное…
Но в словах этих только вылилась горечь обманутых ожиданий. Часом позднее та же самая лапа радушно наливала мне «московской», подсовывала хлеб и горячую сковородку с жареным — полосатым, слоистым салом от «двенадцатипудового» кабана.
В следующий раз угощал охотой я. Было это три года спустя, осенью сорок третьего.
В то время меня уже считали неплохим командиром подрывной группы. И вот захотелось как-то Павлюку пойти со мной на двуногих волков.
Брать дядьку на подрыв на два-три дня командир отряда не разрешил. Павлюк был хорошим связным, более нужным покуда на месте, чем в отряде, и ради удовлетворения его любопытства рисковать тем, что он попадет на подозрение, было делом совсем несерьезным. А Павлюк все не отставал от меня. Наконец он, используя последний довод, напомнил мне про старый должок. И правда, за мною был немалый долг — ящик патронов, наган и кое-что сверх того.
Еще в первые, мрачные дни отступления, когда в пруды, в речки, в землю мы, местная молодежь, опускали заботливо спеленатые пулеметы, винтовки, наганы, — не дремал и Павлюк: он сиял с брошенной машины «ящичек» патронов и зарыл его в поле, про запас. Что еще — я не знал, так как только это совершенно случайно заприметил.
Дурно, не по-соседски поступил я, не отправившись за этим «ящичком» сам, а послав товарищей по группе. Был у нас такой Михась, который очень любил отвести человека в сторону и пошептаться с ним тайком. Отвел он медведя за угол и шепчет: «У вас, мол, дядька, то да это, нам Микола говорил…» Миколу он, конечно, придумал. «А будь он неладен, — пробасил Павлюк, — не смол-чал-таки! Это ж мы вместе с ним закапывали. Я, дурень, одну только винтовочку и взял, а он-то, хлопцы, пулеметов, патронов, гранат!» — «Какой Микола, дядька, скажите…» — насторожился Михась. «Как это какой? Ведь ты же говоришь, что вы от него!» Что поделаешь, пришлось хлопцам отказаться от Миколы. Когда же Павлюк достал из-под застрехи новую «винтовочку», им пришлось поверить ему и решить, что я солгал. В следующий раз послали уже меня самого. Прежде всего я, понятно, во всем сознался. «Вот с этого-то и надо было начинать, — ворчал Павлюк, — а то только перебили мне, сорванцы, ночь. Ну, пошли!» Взяли «лопаточку», отправились. «А ты, братец, тоже глазастый, — гудел Павлюк по пути, — и как ты тогда приметил». Откопали мы «ящичек» — тяжеленький. Пришлось запрячь Мышатку. В другой раз я сразу начал по-хорошему и получил совершенно новый «наганчик», старательно укутанный в почти целые штаны. В третий раз я получил три гранаты и «горсточку» наганных патронов. Потом еще раза два по «горсточке», покуда Павлюк не заявил: «Лавочка закрывается, нету, брат, все».
Бот об этом-то «должке» он и напомнил мне, когда опять стал проситься на «чугунку».
— Мне, брат, только бы взглянуть, как он встанет на дыбки! — скромно объяснял Павлюк.
И что ж, пришлось в конце концов взять.
— Подумаешь, — посоветовавшись, решили мы, — ходит же дядька и так, по заданию, пли просто шатается целыми днями. Конечно, никому и в голову не придет, что он с нами пошел. Только, ребята, чтобы одна наша группа знала — больше никто.
Павлюк ожидал за деревней, на условленном месте. Когда на свист он вышел из-за куста, на нем мы увидели винтовку-«десяточку», наган, за ремнем — гранату.
— Э, брат, так ты брехал, что ничего себе не оставил!
— Что ж, — пробасил он в ответ, — без снасти и вши не убьешь.
По дороге, улучив момент, когда мы с ним немного отстали, Павлюк таинственно шепнул:
— Семечек хочешь?
Я принял это за чистую монету.
— Давай поплюем, — сказал я. Подставил карман, и on мне всыпал… ведерную «горсточку» наганных патронов.
— Если зайдешь когда, еще, может, найдется пригоршня-другая, — довольным голосом бормотал он в темноте.
