Во дворе с журавлями горит неусыпная ночь.Сыплет снег, и осыпанный корьюспит ребенок, но, мордочку хворьюпрогоняя из комнаты прочь,лапы хвойные машут, и тени хвоимеховые – на белых обоях,карта Севера – стены твои,детство жара, крыло журавлиного зноя!Январь 1974<p>Два отрывка</p><p>I</p>Экологический Тютчев, и чистая роща, и гром!Перелистну – и замолкну в июле по старому стилю:бывшей природы кафтан почерневшим расшит серебром,плещет серебряный ключ.Наклонились и – ветви раздвинули – пиливлагу высокую с цинковой примесью туч,с тысячью колокольцев.Где родники и худые узлы богомольцев?Странно – куда исчезают источники жажды?Вижу сломанный трактор, и воздух над полем горючдважды отравленный – и оживающий дважды.<p>II</p>Все – невозможно. Даже возможное – пыль.Нелюбопытные путники с пеньем слепымкатят печальное медленное колесо,или мучнистое, с тысячелетним налетомпуха и одури, поворотилось лицо…Бывшие летчики молча смешались с народом,пьют на углах, на мгновенье легчая.Пыль поднимается – праздничная, золотая,пыль драгоценная!Август 1977<p>«Нет ничего не сказанного. Нет…»</p>Нет ничего не сказанного. Нет –сказал я – ничего.Буддист с автоматическим оружьемвыходит из лесу. Лицо его черно,а череп желтым светом окружен.– Смотри, здесь ничего! – Я не хочу смотреть:у памяти, чья карта полустерта,есть собственный индокитайс камбоджей смерти.Август 1977<p>«Холодное зеркало шили подруги…»</p>Холодное зеркало шили подруги.Холодное, круглое, в раме железной –но там не жених отражался небесный,а иглы навстречу друг другу летели…Гадания ваши давно бесполезны!Раскрытые двери. Разъятые руки.И круглое зеркало в раме железной –само для себя рукоделье.Их трое, но кто разбирает их облик?Гадателю – Грации, явственно – Парки.О странная оптика! Отблеск неяркий –и вкопанной радуги узкие ноги.Июнь 1977<p>Баллада</p><p>Баллада</p>
