сказало небо. Сделалася яма
на месте человека, а потом
она исчезла. Он, как всякий, верил
в свое различие с наставшей пустотой,
но ею же и был.
Сквозняк, качнувший двери.
2004
Хочешь общее место? - вот: подражать Христу
хорошо в Полинезии - туземному населенью
раздавать плоть в вечерю, в шуршащую пустоту
лить бубнящую кровь - для дальнейшего появленья
в местном сне - бледный, огненный, дескать "тебя зову",
чтобы взвыли-запели, ощущая сведенный анус, -
ну а где еще можно так выменять плоть на звук -
хотя нет, не поеду уже, далеко. Не стану,
сам прокусывай тяжелое черное вымя тьмы,
сам глотай ихор пополам с молоком и болью,
превращаясь в иное, дрожа в абсолютном "мы"
растворяясь во рту незнаковой, печальной солью.
2004
Ртуть растревоженных ос
нам. Попугайчикам просо.
Тихо качается мозг,
розово-серая роза.
Лошадь ли цветик сожрет,
ангел по службе засушит?
Дева ту розу сорвет
выйти к безвидным подружкам.
Вспомню, как в давний заплыв
мне мезозойская белка,
гулкую бошку скрутив,
грызла - и песенку пела.
2004
Иван Иваныч был наивен
и выйти в люди захотел -
В них Бог! Они почти невинны,
когда у них не много дел.
Иван Иваныч вышел в люди,
но не нашел он Бога в них,
и, ощутив себя чуть выше,
он выпил пива за троих.
Иван Иваныч выпил пива,
и свет проник в его тюрьму,
и вышел Бог, такой красивый,
и дал по темени ему.
Иван Иваныч сделал лужу,
но не смутившись заявил,
что он наверно станет мужем,
поскольку больше нету сил.
Вот так вот это и случилось,
вот так вот и произошло,
что мы с тобою появились
на этом свете небольшом.
2004
Твои сяжки, твои плавники,
твои зоны Захарьина-Геда,
твои перья, твоей тонкой руки
розоватый просвет, твоя гедо,
моя ния, и ужас врача
при осмотре, обычный для хомо,
а застрявшие в лифте кричат,
но совсем не за тем, чтобы помощь.
Ох, тела твои будут мелькать,
перепонки, хвосты и вибриссы.
Семиглавая ртуть, облака,
древнегреческий хор в эпикризе.
2004
Вас нет, я сплю. И совесть моя спит.
То три, то восемь пальцев на ладони,
горит коньяк, и женщина слепит,
и темя лижет тьма, которая не помнит,
ни как зовут, ни, главное, куда.
Дебильный аист принесет вам тело,
уронит нянька. Бух. Остаться бы вот так,
без памяти, лишь в собственных пределах,
и слушать, как жужжит, стихает в кулаке
кусучей мухой мир... Но опаньки! проснулись
внутри менты, и страшно быть никем,
и страшно всем, и нянька встрепенулась.
2004
Мышление есть внутренняя мышь -
животное, нетрезво и бесстыже
бродящее за лбом. Она бы рада кыш,
да некуда, и можно только ниже,
где мышь другая, белая - душа -
рыдает, заплутав в кишкастом теле,
как Моисей в степи - ни подышать,
ни что другое. Тихо посветлело
снаружи небо, ветер пьет из рек,
и победить уже почти не больно.
Как два веретена, еще быстрей
они летят, раз где-то путь на волю.
2004
Несу говно в стеклянном пузырьке,
резинкою притянута бумажка,
там дата, имя, адрес. В кулачке
бух-бух сердечко. Видно это важно -
быть изнутри не хуже, чем извне.
Хотя всё сон, но мучаюсь я, снясь:
так что увидит доктор в этом сне?
кем он проснется? и проснусь ли я?
2004
Сосуды для дУхов, расписанные изнутри,
под морем, стоявшим вокруг, как глубокая осень,
как фон для луны, что нависла над каменной розой
не очень возможного города. Хочешь - сотри
черты, что случайны, и пей с занемевшей горсти,
несуществование в спёртом пространстве рисуй,
внутри головы все красоты держа на весу -
деревья, собак, мостовые, трамваи, мосты.
2004
Глазунья самок с синей кровью,
детва с лазурною мочой.
Почти как люди, но не вровень,
а просто тихие ещё.
Поклокочи гемоглобином
съешь силикона, выпей дым -
не станет скоро нас, любимых,
под небом, больше не родным.
2004
Когда я не имел часов,
то полагался на желудок,
движения теней, но, жуток,
выкусывал мясецеслов
меня из тел одноимЕнных,
и неким утром, вновь босой,
я вспомнил прошлое, где всё
произошло одновременно.
Завёл часы. Завёл. С тех пор,
тихонько лязгая в запястье,
железный клоп небезопасный
сосёт оставшийся ихор.
С тех пор всё больше человеком,
всё меньше не припомню кем.
Пусть с лишним языком в руке,
но больше не прозрачны веки.
2004
Крадётся нечто роковое,
оно все ближе, ближе... Чу!
Подкралось! и, обеспокоен,
безумец вдруг звонит врачу.
И врач, на зов тот отзываясь,
летит, гремя инвентарем,
он - чик! - что надо отрезает,
и не сегодня мы умрём.
2004
Всё удалось. Врача целуют в рот,
и он следит, уже без интереса,
как пациент бормочет и идет,
и медсестра выносит в утке беса.
Вот пациент, как расселённый дом,
стоит на улице. Наверное суббота.
Нет, воскресенье. Всё случилось до
и кончилось, а завтра на работу.
2004
О пена плоти, дикий сор и пустота.
Ошеломлён ехидством мирозданья,
в подвале мальчик вешает кота,
чтоб превратить его в воспоминанье,
нетленное как Спас, как мать с отцом,
