это все что осталось на пару
нам с тобою от времени. славно, откуда ни зырь,
видишь, в радужной оптике блеклые мы в разноцветном
и распахнутом фоне, сощурившись, смотрим вблизи
в золотое и черное лето.
2007
Чем пристальней взгляд, тем несокрушимей явь,
тем беззвучней и ярче, и, вынутая из кюветы,
вечно длится минута, застывшая, как змея
в переливчатой коже, с глазами из самоцветов.
Не моргни, а иначе пойдешь подметать поля
нестерпимой земли волосами, отросшими за ночь,
с потускневшей сетчаткой и осенью в журавлях,
уходящих за собственными голосами,
в насекомом шуршанье и звоне кириллицы, в аккурат
залепляющей пасть, как голему папирус с тайным
и дымящимся словом, написанным наугад
несокрушимым утром первоначальным.
2007
Сны на тонких, дрожащих лапах. В узких розовых пастях эхо.
Изнутри небеса из собственной плоти, солнце жажды, тьма просто так,
ненаселенная. Здесь никого не встретить, а выглядящее человеком -
только камень, поющий на дне океана, пытающегося листать
крошащиеся берега, рассыпающиеся от взгляда страницы
с тонконогими буковками, усердно несущими звук во рту
в штормовой зрачок темно-синий, которому просто снится
эта земля - золотая, текущая и впадающая в немоту.
2007
как же мы остановимся. глянь: воздух, стиснутый в кулаке
течет голосами, воем, тысячекратным летом,
снегом, мускусным эхом, нежной водою рек
несуществующих или будущих. знаешь, однажды спетое
продолжает дрожать во всех четырех мирах:
в огненном сила, в каменном сердце, а в водяном
или воздушном: слова, дыхание, темный страх
глубины, высоты - и беспамятства, в основном.
вот уж фиг - а попрешь против кармы, так быть тебе
закольцованным нахрен, гоняющим всхлип по кругу.
вон орфей оглянулся, а получилось - в лицо судьбе
плыть со свернутой шеей в реке ледяного звука.
2007
Космонавту кажется мало просто сойти с ума,
разгерметизироваться, сгореть, замерзнуть -
есть же, блин, во вселенной разумная смерть - сама
подойдет и скажет голосом жарким, розовым:
Не сиделось, братик, тебе в очкурах, все пас
да просеивал буковки, звездочки, пустоту, частоты.
Не говорилось тебе с людями - у васи Спас,
у петра пистолет, а у маши внутри зиготы.
Ну а фигли в них? нифига. Одинаковое оно сплошь:
где ты, друг? - здеся я, видишь тулово в синей кепке.
А не то, так какая разница, главное повезло
не находиться нигде, а лишь в этой горсти нелепой,
что больней, чем нигде.
Космонавт говорит: Сестра,
если ты весь мир, это значит, что у тебя нет места
остановиться, но ты не движешься - все места
это тоже ты, и тебе точно так же тесно.
Ну а хочешь, меняемся - такой же сжимающийся мир,
походи для понта с кошелкой, глядя на непонятные
дни и ночи с взрывающимися или гаснущими людьми,
переложенные облачной ватою.
2007
Просыпаешься запертым в лоб,
где ни эха, ни зги, ни покоя.
Море синее бьется об столб
побелевшей от страха башкою.
Можешь гулям умишко крошить,
ждать гостинцев с огнями на палке.
Можешь гвоздиком божу прибить
(тоже ж бабочка, только не жалко).
Поцелует ли ангел дотла,
скажешь после: да блин, так и было.
Что ж ты шепчешь: "никто тебе я"
жопу вдоль прорезающей силе.
2007
Эмалевый глаз государев на тинистой вате музейной,
в глухих панорамах, как в лимбе, персоны из серого воска -
испуг незапамятный вылит. Записан, сожжен и рассеян,
как речь человечья, как хрупкая птичья, невнятные вовсе
мышиные шепоты, посулы - норы у них с медяками,
там мутные бусины, косточки, детские зубки кривые
на нитках истлевших. А глубже уже начинается камень,
точней темнота, где откроешь глаза - и окажешься вием.
2007
самоцветною птицей горящей в зеленых тенях,
острым звуком стеклянным осколком в разинутом ухе
летне-синего неба (а сдернешь - там ночь и казна
несусветная - взял бы да нетути духа)
посмотри что мигнет над кротовой червивой землей,
чешуею и слизью припадочной пеной морскою,
над сверчковым кибуцем поющим в башке нежилой
где фигасе - ни эха ни зги не покоя.
не успеешь так падай лицом в календарный бурьян
на физический план так сказать от которого тоже
штырит до смерти если втянуться - а вымолвишь я
значит врач опоздал опоздал опоздал и похоже -
возвращаться домой где на ощупь кровать и вода,
в мемуарные выселки с острой бензиновой гарью
недалекой дороги пылящей оттуда сюда
в ртутном свете гудящем и старом.
2007
Солнце почти любовь — не греет еще, но уже слепит.
Вытянешь вдох свой — нитку из неба зимнего, шерстяного.
Темно-синяя кожа Нут с соленой испариной звезд горит
за старым марлевым облаком, вытертым до основы.
Обещанья вспархивают от губ — мотыльки, обезумевшая слюда.
Наши тайны просты, одинаковы на просвет, на любом прочитаны
языке — как на пламени письма с млечными строками, ябеды в никуда,
песенки про любовь, соляные, межевые, хлебные челобитные.
Вам, подземные — бледный цветок, золотая фольга да прядь.
Вам, высокие — шепот, буковки, огоньки, голова повинная.
Монета воде, чтобы вспомнила, а огню — то, что может взять
и отнести это небу, солью горячей на кожу синюю.
2007
