Милая, помнишь? - тот фильм про серебряный, зимний лес,
с людями, режущими друг дружку на фоне хрустальных видов,
под прекрасную музыку, с ангелами, спрыгивающими с небес
в сапогах из младенческой кожи, в одеяньях из перьев бритвенных.
И когда ветер уже поднялся, и жизни осталось на один укус,
а красота взяла нас в кулак и стала медленно стискивать,
главный герой всех предал какому-то неведомому врагу,
уронил дрючок и ушел в темноту, в бессмысленное
помещенье с рядами кресел, где с высокой пустой стены
вертят конусы света четыре огня совиных, а мы с тобою
идем по проходу, и дальше, и смотрим с той стороны
на квадратную тьму, стрекочущую, спокойную.
2007
какой-нибудь царьград, где караван бредет
почти полмесяца предместьями; где житель
выходит на базар спросить, который год,
и что за государь на новой меди выбит.
уронишь уголек - пройдет сезон, другой -
ну выгорит чего, а там дожди потушат,
а там умрет и слух, точнее звуковой
барьер уже не даст все вести переслушать.
захватчики, войдя, успеют поседеть,
забыть родной язык, отдать детишек в школы...
какой-нибудь царьград, с огнями в высоте,
с монетами, где царь, гад в чешуе тяжелой.
2007
люди горят как сырые дрова - неохотно, вонюче.
хочешь маяк - а получится дрянь, крематорий.
сеешь разумное с добрым, а им не ужиться - получишь
вечную пустошь, где лишь белена да топорник -
ржавый, тяжелый цветок, тихих дум плотоядная флора.
вздрагивать поздно - понятно же, кто кого срубит.
думай, что ветер окажется сильным, а небо просторным
ровно настолько, чтоб кануть в нем, синем и хрупком.
2007
земля как пустая раковина поющая в темных далях
в струящейся слушающей посверкивающей глубине
с молчаливыми ртутными прочерками и стаями
зодиакальных животных составленных из огней
а единственный звук и тот обещание зрячей боли
вот мгновенная синева колючая горсть золотых светил
и долгий выдох опять уходящий в простую голую
безъязыкую ноту слышимую почти
2007
крекс-пекс, говорит, крибле-крабле, накось выкуси, ча-ча-чао.
ёптель-мобтель, еще подкатитесь, госпадипамилуй мя.
ёшкин кот, синий газовый лотос горит над землею печали,
ни теней от него, ни света, в сердцевине темная полынья.
и такая фигня, что на что ни глянешь, чувствуешь - невзаправду.
а то, чего нет, необозримо, и не дойти до края его.
и плывешь, как слепое пятно, похожий на аргонавта
в вывернутом тулупе золотящегося ничего.
2007
старая кошка тычется большой, невеселою головой
в небольшую плетенку, в котячество свое сладкое,
перешедшее в сон на солнце, сон поближе к теплу, и вот
голова не пролазит в прошлое, и стоишь на дрожащих лапах,
думая, или, точнее, чувствуя тяжелую, урчащую пустоту,
календарный сквозняк, уже сделавший нас полустертой
неуверенной линией памяти, осыпающейся на свету -
ну так вот оно, будущее, шестеренчатый воздух спертый.
2007
засыпай же как божий коготь как древний вождь
в песнопенья убогих в поруганное пространство
задымленных отечеств текущих в тоску и дрожь
белоглазым шепотом слоящимся и напрасным
где рояльный мастер не хнычет но в твердой тьме
в многорядном эхе преследует звук неверный
одичавший голос и ключ качается на тесьме
да кривой молоточек да вилочка с нотой первой
а уйдешь от него превратишься в белесый шум
в полонез на расческе в кошачью руладу ночью
голой жуткой весны в поножовщину и тужур
наступившей лямури в горящее многоточие
2007
Просыпайся, рассвет прекрасен как вспоротый самурай.
Видишь, радио пляшет, отгибая пальцы и извиваясь
под распевы убогих, поющих Семи Хорям,
Крысодеве немилостливице, да Белке, держащей в пальцах
небольшой, всеми проклятый, синий, текучий шар,
да вот все не решится - разгрызть его или спрятать,
чтобы взошедшее дерево, оскалившееся дышать,
разевало рты в темноту, в угольные ее пряди.
даже Господь наш Зайчег не знает, куда качнет:
в левое ухо плач ей, а в правое тишина
где беззвучно ступают мыши, и тишина течет
белой ослепшей молнией - только тебе ль не знать,
ее синие ветви горят на твоих руках
прорастают насквозь, цветут в разинутом рту...
Сотона наша Мурка, с головою, скрытою в облаках,
наш цветочный тигор, идущий по синей ртути.
2007
сон пергаментных львов, что цветут с четырех сторон
обветшалой земли, на изгибах реки океана,
что течет вокруг мира, бурля от чудовищ, эон
за эоном, за именем имя, а следом за нами -
снова мир без людей: каракатицы, черная тушь,
гривы диких закатов, бесследных, не знающих глаза.
....и задрал бы изиде подол, да боишься найти темноту,
пауков по краям - а чуть что и набросятся сразу.
у батрахофагов, молящихся башне, был скриб,
что сказал: упраздняется кружево. я скажу: хуже -
упраздняется все - раз нет кружева, нет ни игры,
ни изиды с шахной, ни лягушки на ужин.
2007
Война дописана. Что вырыто пером,
могила все-таки, и желчь плывет по рекам,
драконьи потроха, в огнях железный гроб
со змиеборцами.... В глуши библиотеки,
стоящей, словно лес, за тридевять небес,
скриб сводит лоции, на карте - здесь драконы,
