Потом на расстоянье необъятном,Какой бы вихорь дальше их ни гнал,В четвертом измеренье или в пятомОни заметят с башен мой сигнал,Услышат позывные моих бедствий,Найдут моих погасших звезд лучи,Как песни, позабывшиеся в детстве,В коротких снах звучащие в ночи.<1963>
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
<p>НИКО ПИРОСМАНИШВИЛИ</p>В духане, меж блюд и хохочущих морд,На черной клеенке, на скатерти мокройХудожник белилами, суриком, охройНаметил огромный, как жизнь, натюрморт.Духанщик ему кахетинским платилЗа яркую вывеску. Старое сердцеСтучало от счастья, когда для кутилПисал он пожар помидоров и перца.Верблюды и кони, медведи и львыСмотрели в глаза ему дико и кротко.Козел улыбался в седую бородкуИ прыгал на коврик зеленой травы.Цыплята, как пули, нацелившись в мир,Сияли прообразом райского детства.От жизни художнику некуда деться!Он прямо из рук эту прорву кормил.В больших шароварах серьезный кинто,Дитя в гофрированном платьице, девыЛилейные и полногрудые! Где вы?Кто дал вам бессмертие, выдумал кто?Расселины, выставившись напоказ,Сверкали бесстрашием рысей и кошек.Как бешено залит луной, как роскошен,Как жутко раскрашен старинный Кавказ!И пенились винные роги. ВодаПлескалась в больших тонкогорлых кувшинах.Рассвет наступил в голосах петушиных,Во здравие утра сказал тамада.1935
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
<p>РАБОТА</p>Он сейчас не сорвиголова, не бретёр,Как могло нам казаться по чьим-то запискам,И в ответах не столь уже быстр и остер,И не юн на таком расстоянии близком.Это сильный, привыкший к труду человек,Как арабский скакун уходившийся, в пене.Глубока синева его выпуклых век.Обожгло его горькие губы терпенье.Да, терпенье. Свеча наплывает. ШандалНеудобен и погнут. За окнами вьюга.С малых лет он такой тишины поджидалВ дортуарах Лицея, под звездами юга,На Кавказе, в Тавриде, в Молдавии — там,Где цыганом бродил или бредил о Ризнич.Но не кинется старая грусть по следамЗаметенным. Ей нечего делать на тризне.Все стихии легли, как овчарки, у ног.Эта ночь хороша для больших начинаний.Кончен пир. Наконец человек одинок.Ни друзей, ни любовниц. Одна только няня.Тишина. Тишина. На две тысячи верстЛедяной каземат, ледяная империя.Он в Михайловском. Хлеб его черен и черств.Голубеют в стакане гусиные перья. 
