Зарозовел у берегов азийских
Мусический и грешный остров Сафо.
Кто ей внимал? — пять-десять учениц;
Немногим боле — граждан митиленских.
Пределом песен пенный был прибой.
Различны судьбы: ныне вся земля,
Многоравнинна, многоокеанна,
Лелеет имя сладостное — Анна.
Мне радостно, что в годы личных бед
И горестей я мог вам предоставить
Недели тишины в моих Старках,
Отторгнутых потом по воле века.
Лета стояли знойные, но дом
Бывал прохладен и прохладен сад.
На каменной террасе, окаймленной
Чугунными решетками, случалось,
Мы накрывали вместе чайный стол, —
Я снимок берегу, где профиль ваш
Соседствует с семейным самоваром.
Я вам носил подушки на гамак, —
Читали вы подолгу, и никто
Смутить не смел уединенья гостьи.
Мы в сумерки бродили вдоль реки,
Беседуя о всяческом. Я знал,
Что под руку иду с самою Музой.
Вы едете — о том шумит молва —
В Италию принять дары признанья, —
Уже давно там лавры заждались.
Когда венчал Петрарку вечный Рим,
То честь была взаимная обоим.
У всех землёй рожденных тел
Есть им неведомый предел.
Невидимо рука природы
Равняет полевые всходы,
И ограниченно простер
Платан свой лиственный шатер.
Кто видел, чтобы грань кристалла
Незримый рост перерастала?
Где есть живые существа,
Там есть и нормы естества,
Из вечных пра-узаконений
Исключены урод и гений,
Да разве старость под уклон
Исконный исказит закон.
Я приморское прервал скитанье,
От ливийских улетел кочевий:
Вечный Рим назначил мне свиданье
Поздней ночью у фонтана Треви.
Внука жарким обнял он объятьем —
И мгновенье на груди у деда
И забвеньем стало, и зачатьем
От слиянья радости и бреда.
В дерзновенье световых потоков
Замирали, гордо-сиротливы,
Мраморные бороды пророков
И коней неукрощенных гривы.
Звуки Рима, как во сне, бездонны,
Полнили, спокон веков знакомо,
Улочку с улыбкою Мадонны
На углу облупленного дома.
И еще мне помнится — иль снится, —
Как, ища случайного причала,
Шелковая чертова черница
Бросила мне ласковое «чао!»
Умный пастырь, со своей отарой
Перебредший всей земли края,
Как же ты залюбовался, старый,
Ломаным фронтоном бытия?
Не твоей ли волею из тлена
Всех грехов, похороненных тут,
Заметалась каменная пена
Портиков, порталов и волют?
И не ты ль, апостол полуголый,
Мраморов иссекши тонны тонн,
Взволновал над городом подолы
Мучениц блаженных и Мадонн?
Ты устал, о Рим. В печальном звоне
Несмолкаемых колоколов
Ты несешь тоску своих агоний
В пышное безбожье облаков.
Привыкла жить темно и просто —
Какие у старух дела? —
Доволоклась до девяноста
И вот — безумьем зацвела.
Сегодня муж идет в солдаты…
Вот сын покойник… Пьяный в лоск
Сел на кровать… Утраты, даты
Плачевно смешивает мозг.
То будто госпиталь… Ни боли,
Ни крови, — лишь в глазах темно…
— Ступай, сынок… — Да сын я, что ли?
Опять всё спутала… Смешно.
Ступай же, правнук, пошатайся, —
Поспал, пожрал — и был таков.
Придешь домой — не потешайся
Над бредом бедных стариков.
Старая ты, старая олива!
Меж сестер, серебряных олив,
Поневоле стала сиротлива,
Их на триста лет опередив.
Приподняв твои печали вдовьи
На пустынный ветра произвол,
Расщепился в две ноги слоновьи
Пепельный, в сухих морщинах ствол.
Но еще, забывшись, ливней просят
И цветут как бы исподтишка,
И в усердье крайнем плодоносят
Три твоих еще живых сучка.
И не видно, как за ливнем следом,
И таясь, и млея, и спеша,
Закипает юношеским бредом
Древняя древесная душа.
Доцветаю. Мои лепестки
Подогнулись, завернуты круто.
Габаритам своим вопреки
Белоснежная пухнет волюта.
В эту ночь сквозь лилейную плоть
Проступили прожилки распада,
И, не в силах его побороть,
Скоро стану посмешищем сада.
Пусть и стебель осклизлый высок,
Не смирились и листья с потерей,
Но тягуч склеротический сок
В разветвленьях зеленых артерий.
Пусть еще и цвету и пряма,
Но из чашечки, тлену послушной,
Лью вокруг, изумляясь сама,
Аромат незнакомый и душный.
Ты не бойся, что стала дрябла
Лепестковая старая тара, —
Прилетай, золотая пчела,
Взять последнюю каплю нектара.
Сквозь развернутый свод в небосвод
Взмыть воздушною ангельской трассой
И амвоном, и звоном зовет
Чернь всемирную Рим седовласый.
В купол неба забросил шелка
К голоногим проветренным стаям,
Чтобы облачный храм Рыбака
Стал восторгом земным обитаем.
Рим, сжимая конвульсией крест
И хрипя в роковой конъюнктуре,
Истерических божьих невест
Изваял в беломраморной буре.
Свой лелея апостольский штаб,
Приказал он завалам цехинов
Над экстазами бронзовых пап
Каменеть бахромой балдахинов.
А смиренная тень красоты,
Промелькнув по церковному входу,
Между тем окунула персты,
В береженую мрамором воду.
И, сжимая ладонь малыша,
Средь изломов пурпурного плена
Просияла простая душа,
Мимолетно припав на колена.
В храме, открытом для звезд, в освещенной пещерке, у пола
Есть погребенье одно. Остановись, помолчи.
Сбоку из бронзы венок перед скромным стоит саркофагом.
Камень неровен и желт. Надпись гласит: Рафаэль.
Мне ль не любить аквариум земной,
Где сам живу? Разлит до стратосферы
Лазурный газ. Под нами пламень серы,
Над нами космос черно-ледяной.
