Муж и жена; довольны оба,
Молчат и думают о том,
Что их любовь верна до гроба.
Для елки им не жаль плеча,
Им радостно — хоть то не ново, —
Что будет и у них свеча
Гореть близ шарика цветного.
Пока бездетные, себе
Готовят зимнюю забаву.
В своей заниженной судьбе
Себя побалуют по праву.
Немножко ваты, дед-мороз
И столик с чаем, прост, опрятен.
Им аромат киферских роз,
Пожалуй, был бы и невнятен.
Сегодня у Тримальхиона
Обычный ужин, все — свои:
Банкир-сосед, одна матрона —
Но уж трепещут соловьи.
Молчат, не кроет перепонка
Их глаз до утренней звезды.
А утром защебечут звонко,
Чтоб люди думали — дрозды.
И чем Тримальхиону сладки
Их языки? Увы, узнать
По оперенью, по повадке
Легко мусическую знать.
По вящей скромности тем боле…
И вот расставлены силки.
Певцов поймали, прикололи,
Осталось жарить языки.
Мы строим домики скворцу
И рады, что нанес он пуха.
Котенка поднеся к лицу,
Ему тихонько чешем ухо.
Жука на камне увидав, —
Чтоб не был он расклеван птицей,
Ползти пускаем между трав;
А бабочку сравним с девицей.
Уж мы ль не окружаем роз
И сладострастьем, и служеньем, —
Едва ль они на наш запрос
Ответят головокруженьем.
Никто разрыва не избег.
Меж почек, крылышек и жалец
Лишь человеку человек
Друг, враг и нежный сострадалец.
Они по утрам подходили вдвоем
Вплотную к обширной террасе
И блеяли, мордами тычась в проем
Промеж деревянных балясин.
И мы восхищались, на них заглядясь,
Звериным таинственным братством.
И мысль нарушить их чистую связь
Казалась бы нам святотатством.
Но утром однажды явился один
И так безутешно заблеял,
Что сразу — и надолго — с дам и мужчин
Их резвость курортную свеял.
Тбилисские гости в нагорную тьму
Примчались дорогами смерти, —
Барану пришлось, из двоих одному,
В ту ночь нанизаться на вертел.
Оставшийся блеял, блеял, и вдаль,
Минуя киоск и агавы,
Сползал его стон между вянущих мальв
До самых каменьев Арагвы.
И стало вконец нестерпимо для дам
Сердец ощущать замиранье,
Покамест по персиковым рядам
Шатается горе баранье.
И, видя, что с этим покончить пора,
Хозяйку просили всем миром:
Второго барана прирезать с утра
И вечер закончить пиром.
И пили всю ночь за стаканом стакан
За гибель любого насилья.
Ты верный закон угадал, Ганнеман:
Симилибус курантур симили[3].
Затянувшись под свежим воздухом,
Всех геройств и уродств рубцы,
Им велят надышаться отдыхом
Перед тем, как отдать концы.
Ободняет утро и крепко
Их сплотит на сыром насесте,
Шляпа к кепке и кепка к кепке,
Будто порознь, а будто и вместе.
Не семья, не друзья, не гости,
На одной все той же скамейке
В белоглазые стукают кости,
На скамейке, смыкая их в змейки.
Над младенческими корыстями
Успокоившихся гулен
Золотыми скудеет листьями
Отходящий в дремоту клен.
А поодаль ученые грамоте
Лишь своих и соседских будней
Ворошат в холодильниках памяти
Самолюбий и сплетен студни.
Вновь и вновь — о ремонте обуви,
О жилплощади древней бабушки, —
А у ног их, гуляя, голуби
Подымают стальные радужки.
Молча идем. В ледяных коридорах
Слева и справа, сизые, синие,
Как уголовники, на нарах голых
Туши лососьи коснеют в инее.
Смотрят не видя, застыли, заснули
Красно-белесые рыбьи глаза, —
Средь волн севанских не им ли в июле
Магнием молний мигала гроза?
Приблизимся — чуют, рыбищи вздрагивают,
Чтоб после, встретясь с земным теплом,
Я долго бредил, как, жилы натягивая,
Покойница плоским плещет хвостом.
Пройдем — и смиряется туша острожная,
Вновь таинства жизни не заверша,
Вновь коченеет, живым встревоженная,
Живьем замороженная рыбья душа.
Кофетуа! Пред нищенкой убогой,
Беспутной, бледнолицей, босоногой,
Он снял с чела свой царственный венец,
Он ввел ее при трубах во дворец.
Встал на колено, сам в блестящих латах,
Она — на троне, с подолом в заплатах.
В его глазах — и грусть, и страсть, и боль, —
А может быть, безумен был король?
Она в окно косилась то и дело
И на парче не долго усидела, —
Она поцеловала короля,
Безумств его державных не деля,
И с вольными желаньями не споря,
Сбежала вниз на влажный берег моря,
Забыла вмиг, что было наверху,
И к рыбакам присела есть уху.
На севере, в краю утесов черных
И валунов и злачных пастбищ горных,
Где царствовал певец Кофетуа,
О нищенке досель живет молва.
Там девушки зимою перед жаром
Поют о ней, о добром и о старом.
Меня прозвали в гавани загадкой.
Я нищая, кормлю свою семью, —
Зеленых рыб приезжим продаю
И косолапых крабов с плотью сладкой.
Чего заглядываешься украдкой
На красоту рыбацкую мою?
Дай мне монету — я тебе спою,
И затомишься здешней лихорадкой.
Была бы я Мадонною Ветров,
Когда бы не оранжевая кожа,
Не прядь на лбу, приманка моряков.
Но будто я и на сирен похожа, —
Их у восточных ловят островов, —
И быть могла б возлюбленною дожа.
О четкий очерк девочки невзрачной!
Приковывают помыслы мои
Две разноцветных маленьких змеи
Вкруг шеи, слишком хрупкой и прозрачной.
В долине той, не пышной и не злачной,
Стеклянные следят глаза твои
Изысканные, на конях, бои
Ревнителей твоей постели брачной.
Нагие ветви жалобной весны
