— Я молился, вознося просьбу о защите заступнику Тимофею. И его образ, — я кивнул в сторону инталии, — вдруг начал кровоточить, а потом треснул…
Мне стоило немалых трудов пересилить себя, зачерпнуть кровь и оставить ее в трещинах на хризопразе, создавая себе легенду. Хоть я осквернял святыню, уже доселе не раз оскверненную, но все равно чувствовал себя святотатцем. Но Зеленый зал в любом случае будет закрыт. Я собирался приложить к этому все усилия.
— У Луки при виде крови на камне случился приступ. Это было страшно, он за считанные секунды полностью истек кровью… А Фарид… Он тоже сошел с ума при виде божественного заступничества. Он сначала освободил меня, а потом попытался убить, а потом и вовсе обезумел от похоти и напал на профессора…
Последние объяснения были настолько притянуты за уши, что я лишь стыдливо опустил взгляд в пол, полагаясь на волю Единого. А в следующую секунду у меня в глазах потемнело, потому что я увидел на полу серебряную шпильку. Очевидно, она выпала, когда Фарид схватил Лидию за волосы и бросил на скамью, чтобы… Я пошатнулся и торопливо бросился к лавке, без сил опустившись на нее и наступив ногой на безделушку.
— Что с тобой, Кысей? — обеспокоенно спросил отец Валуа. — Ты побледнел…
— Мне… нехорошо, простите…
— Понимаю, конечно… Ты посиди, успокойся, — церковник отвернулся и подошел к святыне, разглядывая кровавый потек на облике незнакомца. — Удивительно…
Я воровато оглянулся, наклонился, схватил шпильку и сунул в карман брюк.
— Но ты же понимаешь, что в твою историю никто не поверит? — продолжил отец Валуа. — По крайней мере, пока не будут найдены убедительные доказательства…
Я возмущенно вскочил на ноги, стискивая кулаки.
— А мои слова недостаточно убедительны? А эти записи… — я бросился к алтарю и припечатал к камню специально вырванные страницы из дневника профессора. — Они же сделаны рукой профессора. Там живописуется… Господи Единый!.. как Камилли насиловал Алекса…
— Откуда они вообще здесь взялись? — спросил отец Валуа, брезгливо поморщился, нацепил очки на нос и взял страницы. — И где остальное?
— Полагаю, что Фарид ревновал профессора к остальным… последователям. Потому что он швырнул их Камилли и стал его обвинять… — я окончательно заврался, дневник профессора в кармане вдруг показался тяжелым.
Меня шатало от усталости, а голова уже плохо соображала. Я боялся, что скажу лишнее или проколюсь на мелких деталях.
— Святой отец, могу я идти? Я не очень хорошо себя чувствую…
Отец Валуа оторвался от записей, на его лице было написано отвращение. Он скомкал страницы, потом нехотя разжал руку и заново расправил их.
— Иди, Кысей, — его голос звучал глухо, а когда он поднял на меня глаза, мне стало нестерпимо стыдно от того, что я лгу ему. Он смотрел на меня с искренним участием. — Отдыхай. Я лично займусь этим делом. Отец Павел будет в ярости… Но я… я на твоей стороне. Я не позволю им… — церковник не договорил, лишь грязно выругался.
Я кивнул ему на прощание, боясь не справиться и голосом выдать себя.
Я торопился к дому Эмиля. Плащ, одолженный мне Янушем, был узок в плечах и плохо защищал от пронизывающего ветра. Но холодно мне не было. Я чувствовал себя настолько мерзко и грязно, что хотелось искупаться в море, несмотря на приближающийся шторм.
В окнах горел свет, хотя было далеко за полночь. Я застыл на пороге, собираясь с духом. Я скрыл участие Лидии, но если она переступила черту, мне придется… Я не смогу закрыть на это глаза.
Дверь распахнулась, на пороге возникла встревоженная Софи.
— Господи, Кысей! Что случилось? Эмиль ничего толком не объяснил… Заходи же скорей, ты… Боже, да ты же замерз!
— Как Лидия? — выдавил я, только в доме осознав, что действительно продрог до костей.
Софи возмущенно всплеснула руками.
— Да ты совсем уже!.. О себе подумай лучше! Ты из-за нее вляпался непонятно во что! А ей-то что, что с ней станется. Напилась она, к утру проспится и будет как новенькая, как сказала профессор.
