1Улицы — только туннели не моего государствав красных пятнышках темноты.Трепеталибесцельные звездочки фантастических фонарей.Где-тосемь семимильных теней и гитара убегали с девушкамив пространство.Они веселились (они — все гимназисты всех времен).У гимназистов были волосатые морды, как у эрдельтерьеров.Они размахивали руками, как буденовцы саблями.Девушки были больны и банальны от пьянства.У них — огуречные лица.Они клекотали орлами.(Так веселится по воскресеньям радиостанция «Юность»,передавая туристские песни.)Так они оглашали мой воздух.А потом подрались.А потом улетели: один как веселый мотоциклист — вверх тормашками, один как трамвайный билетик, один улетал и сверкал, как бутылка, остальные и девушка — улетучились, как эфир.Лишь одна-одинешенька, бедный ребенок, лежала гитарау стеклянной гробницы метро.Окна то зажигались, то гасли.Это в каждой комнате, в оловянной ванне, сидел детективи сигналил другому, не менее хитроумному детективу.А на самом деле:это советские женщины, отработав библейские смены свои,убегали в жилища свои, птички-совы с лихорадочными очами,с крылышками, опущенными в карманы плащей.Это рабочие люди, вагонетки в шахтерском тумане улиц,улетали в свои портативные спальни,засыпали на рельсах с повседневным углем своим.Это они включали и выключали свет, раздеваясь.В сталинском доме,там,где, как дорические колени красавиц, раздвинуты сталинскиеколонны,горело и не переключалось окно.На освещенном экране окна плясали две полупьяных фигуры:мужчинав мундире подполковника бронетанковых войскс ляжками, голыми, как у балерины,и девушкас золотыми волосами, с рюмочкой и с медальоном,который стучал в ее страстное сердце, как пепел Клааса.Подполковник и Прекрасная Дамаскакали, как голые красные кони после купанья.Это была феерическая фреска.Алкоголик-интеллигент в шляпе Шопенасамостоятельно и без усилий оседлал серебряную цистернус мистическим названием «КВАС».Он сидел на цистерне,сомнамбулический гений двадцатого века,и хохотал, как гиена:— БРАТСКИЙ ПРИВЕТ МНОГОСТРАДАЛЬНОМУБЕЛОРУССКОМУ НАРОДУОТ МНОГОСТРАДАЛЬНОГО ЛЕНИНГРАДСКОГО НАРОДА!Ничего не происходило.2Я мечтал.И мечтами и звуками полон был воздух Куракиной дачи.Надо мною играли колокольчики-звездыи чуть-чуть расшевеливала свой колокол луна.Было и хорошо и темно.Было так хорошо, так темно, что не плакать я не мог.И коньяк в красноватой бутылкепомогал мне осуществлять и мечты и слезы мои.Что ж!Бог в помощь, божественная современность!Ты меня сочинила,я, мститель, — тебя сочинил.Только я, бумажный безбожник, заикнулся о боге,как на некой аллее появилось некое божество.Был он стар,в балахоне из Книги Чисел,с перламутровыми зубамии с детской колясочкой на рессорах.Он дышал по-собачьи, с непроглядным безглазым лицом.Я сидел и спросил:— Кто ты, тип?Он ответствовал:— Я — Творец.— Что же ты, товарищ, творишь?— Творчество.— Но какое?— Любое, увы, совершенно любое: человека и птицу, субботу, зерно и судьбу.Я был ироничен, как баснописец, и сказал:— Сотвори МЕНЯ!И он сотворил!Механическим жестом он откинул шторку детской коляски.Я посмотрел в коляску — и в ужасе онемел:ТАМ БЫЛ Я.В той коляске, в пещерке из пластмассовой протоплазмы,лежал я.Лежал маленький, беленький трупик,как еврейская куколка,с ногами моими: даже ноги одна чуть потоньше другой,и с волосками на голеньком тельце.И старик еще извинился:— Извините, ну и ну, у покойников сверхъестественно быстро отрастают волосы и ногти. Я — сейчас.И большими медицинскими щипцамион стал откусывать ногти у маленького меня.Трупик лежал на пьедестальчике,в изголовье меня проблескивала свечечкаи был микрофончик.Старец работал и щебетал, человеческий воробей.Он пояснял:— Это бессмертье твое, стихотворец.Вот твой пьедестал,твой вечный огоньи микрофон для общенья с культурным миром.— Что я сделал? — сказал я, еле-еле переводя дыханье.— Смешной человек!Что он сделал?Как и все — жил и умер, — вот и всё, что ты сделал.— Но…— Но-но-но… — посочувствовал страшный старик, —если ты будешь перечислять все свои «но»,то тебе некогда будет использовать свой красноречивый язык для остального.Рассветало.Деревья дрожали, как водяные фонтаны.Я кричал ему:— Ты, самодеятельное божество!В жизни, в которой я жил, — не было жизни!Выдумка ваша с детской коляской — литературный прием!Как я жил, что я сделал, но не ты, попугай, это я современностьсвою сочинил.— Как ты жил, что ты сделал… — бубнил сумасшедший, —как и все: жил и умер, вот и всё, что ты сделал и чтосочинил.Я оглянулся.Он опустился по-стариковски.И старик как старик, и глаза у него как глаза, и старик водянист, и рассвет водянист, и глаза у него водянисты.Он сидел на скамейке, философ.Во рту у него, как роза в аквариуме, плавал язык,там стояло два зуба — два оловянных солдатика.По волосатым рукам его ползали вены, как голубые черви.— Я ушел! — закричал я. — Будь ты проклят, сангвиник!Но старик попросил:— Не уходи!— Что еще? Как так: «не уходи»?Он поправился:— Уходи, но бутылку не уноси.Я хохотал:— Ты — Творец? Сотвори себе, жокер, бутылку!— Творец творцом, а жить-то надо,а бутылка стоит двенадцать копеек…По ночам этот бедняга путешествовал с детской коляскойи в нее собирал бутылки. У него был карманный фонарик.Я смеялся:— Но это кубинский коньяк.А не наши бутылки, даже кубинские, не принимают!— Не принимают, — опечалился старец.— На — двенадцать рублей! За такой балаган!— Нет, пускай уж двенадцать копеек, но за бутылку.А подаяния я не беру. Как-никак — а советский пенсионер.Спасибо вам за хорошее отношенье.Все иллюзии в прошлом.Теперь перед вами — прекрасный действительный мир…3А действительный мир был действительно до умопомраченья прекрасен.Достоевские девочки бегали по аллеямв тренировочных трикотажных костюмах.Они не созрели для нравственности,но для гарема созрели вполне.По этажам опускались бездыханные тени солнца.Пьяницы шли параллельнои делали параллельные повороти неописуемой красоты.На остановках стояли трудящиеся со столетними лицами.Энтузиасты бросались в автобусы, как дельфины.По всем улицам, да и по всей вселеннойбегала одна и та же собачонка.Собственные уши били ее по морде.Она искала хозяина.Но хозяина или вовсе не было, или он пропал.У пивного ларька параллельные пьяницы сели.И, не в силах донести до губы пивную кружку,они с большим тактом рассказали друг другуо трагической гибели летчика-космонавта Комароваи сказали еще, что скорбит вся страна, и — зарыдали.А потом все же выпили пиво и ушли в неизвестность, неописуемые близнецы…Все прекрасно.Как скорбела страна!Левитан диктовал сорок подписей соболезнований.Подписалось:много популярных правительственных фамилийи несколько менее популярных.
